Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

и молнии, когда тот не желает восхищаться (удивительная церемония, так как он ведь сам знает, что мир обладает лишь более низким пониманием); или же он жалуется, что его неправильно понимают, — что все-таки совершенно в порядке вещей, и лишь жалобы на сей счет являются недоразумением, выдающим тайную связь, которую он поддерживает с мирским.

Недоразумение заключается в том убеждении, что непонятность парадокса должна быть связана с различением большего и меньшего понимания, со сравнением между хорошей и плохой головой. Парадокс сущностным образом относится к человеческому бытию и качественно связан с каждым человеком в отдельности независимо от того, обладает он большой или же маленькой способностью понимания. Поэтому самый разумный человек вполне может верить (вопреки разуму), разве что большая способность мешает ему верить, так что у него одновременно есть и определенное преимущество: действительно узнать на собственном опыте, что это такое — верить вопреки разуму. Сократ, о неведении которого уже говорилось выше (второй раздел, гл. 2) как о своего рода аналогии по отношению к вере (с постоянным напоминанием, однако, о том, что у парадоксально-религиозного как такового нет никаких аналогий), не был глупцом, ибо он не желал кокетничать с высматриванием и знанием того да сего, но хотел пребывать в абсолютном неведении. С другой стороны, с Сократом никогда не случалось такого, чтобы он, отбросив общепринятое человеческое знание, захотел после этого, чтобы им восхищались за более высокое понимание, или установил прямую связь с каким-либо человеком, потому что в своем неведении он по сути превратил в ничто коммуникацию со всеми ними.

Неофитам частенько хватает хлопот с безбожным миром, который насмехается над ними, — чего они все же в определенном смысле сами желают, чтобы действительно быть уверенными в том, что они неофиты — поскольку их высмеивают, — и таким образом обладают тем преимуществом, что могут сокрушаться по поводу безбожности мира. Однако же то, что мир смеется над неофитом, — это сомнительное доказательство безбожности мира, особенно если неофит начинает вглядываться, ибо тогда он действительно смешон. В наше время, чья толерантность, или индифферентность, столь велика, настоящему христианину, который строг к себе самому и не берется судить других, могла бы, конечно, представиться возможность мирно прожить свою жизнь; но, разумеется, это мученичество — верить вопреки разуму — он все-таки нес бы в самом себе. Однако любое высокомерие, если оно еще сверх того самопротиворечиво, комично. Приведем пару примеров из менее значительных жизненных отношений, постоянно помня при этом об абсолютной разнице, о том, что у парадоксальнорелигиозной сферы нет никакой аналогии и потому использование примеров, если оно понято, является отозванием назад. Человек устраивает свою жизнь особым образом, который, следуя его знанию самого себя, своих способностей, ошибок и т. д., является для него и самым эффективным и, в этой связи, также и самым удобным; и все же вполне может быть так, что этот образ жизни, и в особенности его последовательное осуществление, с первого взгляда или же с точки зрения какого-то другого воззрения на жизнь может показаться смешным, — при этом, если он высокомерная личность, его особенное воззрение на жизнь должно, естественно, провозглашаться как более высокое понимание и т. д., если же он серьезный человек, то он будет спокойно прислушиваться к мнению других и то, как он пускается в разговоры с другими на сей счет, будет показывать, что он и сам вполне может видеть то комическое, что представляется третьему лицу, после чего он совершенно спокойно пойдет домой и будет следовать своему жизненному плану, отвечающему самому точному знанию самого себя. Так же и с тем, кто воистину является христианином, если только мы при этом помним, что здесь нет никакой аналогии. Он может вполне обладать разумом (он даже должен им обладать, чтобы верить вопреки разуму), он может использовать его во всех других отношениях, использовать его в общении с другими людьми (здесь намерение разговаривать с кем-то, кто не обладает более высоким пониманием, тогда как сам ты хочешь использовать именно более высокое понимание, тоже будет непоследовательностью, потому что разговор — это выражение общего, а отношение между тем, кто обладает более высоким пониманием, и обычным человеком будет отношением апостола, или абсолютного учителя, но не равного тебе человека[472]), он может вполне осознавать каждое возражение и даже сам выдвигать их против кого-то, ибо в ином случае более высокое понимание подозрительным образом окажется двусмысленным avancement [473] для болтовни и бессмыслицы. Это довольно легко — сделать прыжок в сторону от трудоемкой задачи развивать и оттачивать свое понимание и затем предаться более высокому «гоп-ца-ца» и против любого обвинения защищаться одним замечанием: что это более высокое понимание [474]. Итак, верующий христианин и обладает разумом, и использует его, он уважает общечеловеческое и, если кто-то не становится христианином, он не объясняет это недостатком разума, но что касается христианства, он верит вопреки разуму и использует его здесь, чтобы следить, что он верит вопреки разуму. Поэтому он не может верить в бессмыслицу вопреки разуму — чего кто-то, возможно, стал бы опасаться, — так как разум будет как раз прозревать, что это бессмыслица, и тем самым препятствовать верить в нее; но он использует разум в такой мере, что благодаря ему обращает внимание на непонятное и теперь относится к таковому, веруя вопреки разуму. — Вдохновенная этическая индивидуальность использует разум для того, чтобы выяснить, что значит самое смышленое, чтобы затем уже не придерживаться его, ибо то, что мы обычно называем самым смышленым, редко является благородным. Но даже такое поведение (своего рода аналогия поведению верующего, разве что понимание использования такого примера является отозванием назад) довольно редко находит понимание; и если видят, как человек вдохновенно жертвует собой, вдохновенно выбирает напряжение вместо комфорта, да-да, напряжение, платой за которое является лишь неблагодарность и убытки вместо того комфорта, который вознаграждался бы восхищением и всякими преимуществами, тогда кто-то начинает думать, что это своего рода ограниченность, смеется над таковым и, может быть, даже заходит так далеко, что в приливе добродушия желает помочь несчастному увидеть, что значит наисмышленнейшее, — хотя единственное, что он помогает сделать несчастному ограниченному человеку, так это с иронией заглянуть в душу своего советчика. Его совет является недоразумением, которое основывается не столько на нехватке разума, сколько на нехватке вдохновения. Вдохновенный этик не будет поэтому и задерживаться ни на возражении, ни на насмешке — задолго до того как с ним это случится, он твердо усвоит, что это вполне могло бы случиться с ним; ни на кого не оглядываясь, он будет в состоянии воспринимать свое стремление комически и