Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

для него состоит в том, чтобы отказаться от нее, тогда противоречие исчезает. Но потребовать самую большую субъективную страсть, какая только возможна — вплоть до того, чтобы возненавидеть отца и мать своих, — и затем совместить ее с неким историческим познанием, которое в своем максимуме может быть лишь аппроксимацией, — вот это противоречие. И это противоречие является опять же новым выражением того, что экзистирование акцентируется парадоксальным образом; потому что если есть некий остаток имманентности, некое вечное определение, остающееся в самом экзистирующем, тогда это не может быть сделано. Экзистирующий должен утратить континуальность с самим собой, должен стать кем-то другим (не тем, кто отличается от самого себя внутри самого себя), стать новым творением благодаря получению условия от Бога. Противоречие в том, что становление христианином начинается с чуда творения, и это происходит с тем, кто творится, и, однако же, христианство возвещено для всех людей, которые должны рассматриваться им как несуществующие, потому что чудо, благодаря которому они возникают, должно выступить как нечто действительное — как выражение разрыва с имманентностью и противостояния, которое делает страсть веры абсолютно парадоксальной, до тех пор пока экзистирование протекает в вере, т. е. на протяжении всей жизни, так как вечное блаженство человека постоянно основывается на чем-то историческом.

Тот, кто в величайшей страстности страждет вечного блаженства, непременно будет интересоваться тем, существовал ли такой-то и такой-то, он будет интересоваться малейшей деталью и все-таки не сможет достичь ничего большего, кроме аппроксимации, и потому он пребывает в абсолютном противоречии. Допустим, что историчность христианства истинна: если теперь все историографы мира объединятся в своих исследованиях ради установления достоверности, они все-таки не смогут добиться ничего большего, кроме аппроксимации. С исторической точки зрения здесь не может быть, следовательно, никаких возражений, но трудность в другом: она возникает, когда субъективная страсть должна быть совмещена с чем-то историческим и задача не состоит в том, чтобы отказаться от субъективной страсти. Что, если бы влюбленная из вторых рук получила достоверные сведения о том, что ее возлюбленный, который умер и из уст которого она никогда не слышала соответствующего заверения, уверял, что он любит ее, — пусть тогда свидетель или свидетели будут самыми надежными людьми и дело, таким образом, будет в полном порядке, так что и историк, и самый хитроумный и недоверчивый адвокат скажут: это определенно так, — влюбленная вскорости обнаружит здесь почву для сомнений; та же влюбленная, которая не делает этого, не заслуживает комплимента, потому что объективность не является лавровым венком влюбленной. Если бы некто, обратившись к историческим документам, выискивал абсолютно достоверные сведения на предмет того, является он брачным или же внебрачным ребенком, и вся его страсть была связана с этим вопросом чести, но при этом не нашлось суда или другой надежной инстанции, которая наконец-то решит этот вопрос (благодаря чему он, возможно, обрел бы покой), разве мог бы он тогда добиться достоверности, удовлетворяющей его страсть, даже если бы нашлись свидетельства, достоверность которых представлялась достаточной даже для самого притязательного юриста и любого объективного человека! И все же и влюбленная девушка, и озабоченный своей честью человек стремились бы избавиться от своей срасти, находя себе утешение в вечном, которое блаженнее, чем самое почетное рождение, и которое является своеобразным блаженством влюбленности, независимо от того, была ли девушка любима или нет. Однако от заботы о вечном блаженстве избавиться невозможно, в своем отношении к нему человек лишен возможности утешиться чем-то вечным, но должен основывать свое вечное блаженство на чем-то историческом, знания о котором, даже самые максимальные, являются аппроксимацией.

Примечание. С этим нужно сравнить Крохи, гл. 3,4, 5 passim. — Объективное постижение христианства повинно в том заблуждении и дезориентировании, согласно которому человек, получая объективное знание о том, что такое христианство (т. е. точно так же, как исследователь, познающий, узнает это путем исследования, получения сведений, обучения), становится христианином (который основывает свое блаженство на отношении к этому историческому материалу). Трудность тем самым как раз опускается, люди принимают то, что в принципе принимает библейская теория и теория церкви: все мы являемся так называемыми христианами и теперь после всего (ибо когда мы становились таковыми, это не было столь необходимо) нам следует объективно узнать, что такое «христианское» в своей подлинности (вероятно, для того, чтобы прекратить быть христианами, каковыми мы ведь и стали так легко, что даже не потребовалось знать, что такое христианство, — итак, чтобы прекратить быть христианами и стать исследователями). Трудность (которая, что стоит заметить, по сути своей остается одной и той же в каждом поколении, так что и сейчас, и в 1700 году, и ранее стать христианином было так же трудно, как и для первого поколения и для каждого поколения той страны, где христианство вводилось впервые) заключается в том, что человек из интереса к своему вечному блаженству субъективно должен стремиться к историческому познанию, и тот, кто не обладает этой наивысшей субъективной страстью, не является христианином, ибо, как уже ранее где-то говорилось, объективный христианин — это как раз язычник.

Относительно религиозности А можно сказать следующее: будет ли 6000-летняя история мира истинной или же нет, для экзистирующего это ровным счетом ничего не меняет в деле его вечного блаженства, так как он обретает в итоге покой в сознании вечности.

Если смотреть объективно, то познать, что такое христианство, ничуть не труднее, чем познать, что такое магометанство или любое другое историческое явление, не принимая, таким образом, во внимание, что христианство — это не просто нечто историческое; но стать христианином трудно, потому что каждый христианин является таковым, лишь будучи пригвожденным к тому парадоксу, что он основывает свое вечное блаженство на отношении к чему-то историческому. Спекулятивно превращать христианство в вечную историю, Бога во времени, в вечное богостановление и т. д. — это лишь отговорки и игра со словами. Еще раз: трудность в том, что ничто историческое я не могу познать таким образом, чтобы я мог (объективно я вполне могу быть удовлетворен своими познаниями) субъективно основать на нем вечное блаженство — не кого-то другого, но мое собственное, — т. е., чтобы я мог мыслить это. Если я основываю свое вечное блаженство на чем-то историческом, я порываю со всем мышлением и не должен тогда быть настолько глупым, чтобы задним числом стремиться к пониманию, потому что если я и должен что-то понимать, то ни до ни после я не могу понять ничего другого, кроме того, что это противится любому мышлению.

3. Диалектическое противоречие: историческое, о котором здесь идет речь, это не просто нечто историческое, но оно образовано из чего-то такого, что лишь