Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

он постиг, какое напряжение требуется для того, чтобы каждый день сохранять себя в этой страсти, постиг, в каком ужасном положении находится его жизнь. Зато в наши дни, когда все выглядит так, словно и ребенок восьми дней от роду уже является настоящим христианином — в результате чего, в свою очередь, и Христос из повода для возмущения превратился для всех в друга детей а lа дядя Франц, добрый дядя[480] или приютский учитель, — так вот, в наши дни человеку кажется, что как мужчина он должен что-то сделать и потому ему следует идти дальше. Жаль только, что нет никакого продвижения в том, чтобы действительно стать христианами, напротив, благодаря спекуляции и всемирно-историческому люди движутся назад к более низким и отчасти фантастическим представлениям об экзистенции. Поскольку мы привыкли к тому, чтобы без всяких околичностей быть и называться христианами, возникает такая щекотливая ситуация, что воззрения на жизнь, которые намного ниже, чем христианство, и оказываются выдвинутыми на первый план внутри христианства, приходятся людям (христианам) больше по нраву — что естественно, потому что христианство является самым трудным из них, — и таким образом превозносятся как более высокие изобретения, которые превосходят просто-напросто христианство.

Несомненно, это было бы лучше, чем индифферентное сохранение имени, было бы знаком жизни, если бы некоторые люди в наше время прямо признались себе, что они вполне могли бы пожелать, чтобы христианство никогда не возникало в мире или чтобы они сами не были христианами. Но пусть даже это признание пройдет без издевательств, насмешек и возмущений — к чему все это? Можно вполне испытывать почтение перед тем, к чему ты сам себя принудить не можешь. Христос сам говорил, что ему пришелся по душе юноша, который все же не смог решиться отдать все свое имущество бедным[481]. Юноша не стал христианином, и все же он порадовал Христа. Значит, откровенность лучше, чем половинчатость. Потому что христианство — это величественное воззрение на жизнь, с которым следует умирать, единственное истинное утешение, и мгновение смерти — это ситуация христианства. Вероятно, именно поэтому даже индифферентный человек не хочет его бросать, но подобно тому как люди отчисляют что-то в похоронную кассу, чтобы в свое время можно было компенсировать расходы, так и он придерживает христианство до последнего: он христианин, а становится таковым все же только в мгновение смерти.

Быть может, и нашелся бы кто-то, кто, разобравшись в себе со всей прямотой, предпочел бы признать, что он желал бы никогда не быть воспитанным в христианстве, чем превращать все в индифферентизм. Лучше откровенность, чем половинчатость. Но такое признание было бы лишено возмущения, строптивости, оно сопровождалось бы спокойной почтительностью перед силой, которая, возможно, по мнению самого этого человека, расстроила всю его жизнь, перед силой, которая, наверно, могла бы помочь ему спастись, но все же не помогла. Если случилось так, что отец, даже самый любящий и заботливый, именно в то мгновение, когда он намеревался сделать для своего ребенка самое наилучшее, сделал наихудшее, сделал нечто, что, вероятно, расстроило ребенку всю его жизнь, — должен ли сын теперь утопить пиетет в забвении, свойственном индифферентизму, или же превратить свой пиетет в гневное возмущение, припоминая, как было дело? Что ж, пускай жалкие душонки, которые могут любить Бога и человека лишь тогда, когда все идет, как они задумали, пускай они ненавидят и упорствуют в злобе и ярости — преданный сын любит неизменно; а это всегда является знаком посредственного человека, если он, пребывая в уверенности, что некто, намереваясь сделать для него самое наилучшее, сделал его несчастным, отстраняется от него в возмущении и ожесточении. Таким образом, строгое воспитание в христианстве вполне могло сделать жизнь человека слишком трудной, не оказав ему в свою очередь помощи; в глубине души он вполне может желать того же, что и те переселенцы, которые молили Христа оставить их места, потому что он ужасал их[482]. Но сын, которого сделал несчастным собственный отец, если у него есть великодушие, не перестанет любить отца. И когда он страдает от последствий, он, пожалуй, временами сокрушенно думает: «если бы только со мной этого никогда не случалось», — однако он не будет предаваться отчаянию, он будет противостоять страданию, прорабатывая его насквозь. И поскольку он проводит эту работу, его скорбь унимается; вскоре ему делается больно больше за отца, чем за самого себя, он забывает о собственной боли в глубокой сочувственной скорби по поводу того, как горько должно быть отцу, понявшему все это, и тогда он будет прилагать все больше и больше усилий, его избавление будет важно для него ради него самого, а теперь даже и того более — ради отца, итак, он будет работать над этим: ему ведь это удается. И если удается, он словно теряет разум от воодушевления и радости, потому что какой еще отец сделал столь многое для своего сына и какой еще сын может оказаться в таком огромном долгу перед отцом![483] И точно так же с христианством. Если оно даже и сделало человека несчастным, он его не бросает, потому что ему никогда не придет в голову, что христианство появилось в мире для того, чтобы навредить людям; оно всегда вызывает у него почтение. Он не оставляет его, и даже когда он сокрушенно думает: «если бы только я никогда не был воспитан в этом учении», — он его не оставляет. Его уныние превращается в грусть о том, что это, должно быть, горько для христианства, что могло случиться нечто подобное; но он не оставляет его. В конце концов, христианство все-таки должно принести ему благо. «В конце концов» — да, это не значит: мало-помалу, — это намного меньше и все-таки бесконечно больше. Только неряшливые люди оставляют то, что однажды произвело на них абсолютное впечатление, и только жалкие душонки мерзким образом поступают с собственным страданием как ростовщики, получая с него жалкую выгоду: сумев потревожить других и став важным в собственных глазах благодаря самому низкому самомнению — отказывать другим в обретении утешения, поскольку сам его не обрел. Если есть в наше время кто-либо, кого потревожило христианство (что я не подвергаю сомнению и что может быть доказано фактически), от него можно требовать одного: чтобы он молчал, потому что его речь, если смотреть этически, является грабительским нападением, а последствия и того хуже, поскольку дело заканчивается тем, что ни один ничего не имеет: ни грабитель, ни тот, на кого совершено нападение.

Подобно тому как христианство пришло в мир не в период детства человечества, а тогда,