Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

юмор. Юмор смещает немного внимание с наипервейшего, т. е. с определения Бога, и акцентирует лишь то, что величайший, могущественнейший, тот, кто более велик, чем все цари и цезари, становится самым ничтожным. Однако такое определение — величайший, могущественнейший, более великий, чем все цари и цезари, — является крайне неопределенным, это фантазия, а не качественное определение — наподобие определения «быть Богом». В целом, это весьма примечательно, как ортодоксия, если возникает нужда, пускает в ход фантазию — и таким образом производит величайший эффект. Но, как уже говорилось, величайший, могущественнейший, более великий, чем все цари и цезари, — это не Бог. Если хотят вести речь о Боге, говорят: Бог. Это — качество. Если проповедник хочет сказать «вечность», он должен сказать: «вечность», — и все-таки иногда, когда он и вправду должен нечто сказать, он говорит: «во веки вечные вечность». Но если христианство — это юмор, тогда все запутывается и дело заканчивается тем, что я становлюсь одним из лучших христиан, потому что как юморист я совсем не плох, однако же довольно плох для того, чтобы рассматривать это по возможности юмористически по сравнению с тем, чтобы быть христианином, каковым я не являюсь. — Ребяческая ортодоксия акцентирует страдание Христа сбивающим с толку образом. В самых сказочных определениях (которые никоим образом не способны заставить умолкнуть человеческий разум, потому что ему, напротив, довольно легко удается разглядеть, что все это — галиматья) акцентируется плодотворность страдания и благородное тело Христа, которое так чудовищно страдает; или же все это акцентируется подсчитывающим и сравнивающим образом: что он, кто был таким святым, чистейшим и невиннейшим из всех, должен был страдать. Парадокс в том, что Христос пришел в мир, для того чтобы страдать. Если это убрать, то сразу же полчища аналогий завоевывают неприступную крепость парадокса. Тот факт, что невинный человек может прийти в этом мире к тому, что будет страдать (герои в интеллектуальной области, искусстве, мученики истины, тихие мученики женственности и т. д.), не является абсолютно парадоксальным, но является юмористическим. Однако же определение мучеников, когда они пришли в мир, состояло не в том, чтобы страдать; их определением было то-то и то-то, и, исполняя его, они должны были страдать, выносить страдания, идти на смерть. Но страдание — это не телос. Религиозность постигает страдание, определяет его телеологически для страдающего, но страдание не телос. Поэтому страдание верующего является аналогией страданию Христа в столь же малой степени, что и страдание обычных мучеников; абсолютный парадокс узнается по тому, что любой аналог представляет собой обман. Здесь, кажется, могла бы иметь место одна аналогия, если бы кто-то вследствие фантастического воззрения на жизнь (странствование душ) предположил, что некий человек, который однажды уже существовал, снова явился в мир, для того чтобы страдать. Но поскольку данная аналогия принадлежит фантастическому воззрению, она ео ipso является обманом, — и даже помимо этого, «для того чтобы», адресуемое страданию, является здесь чем-то прямо противоположным: ведь речь идет о виновном, который снова явился в мир, для того чтобы страдать, терпя наказание. На этой ребяческой ортодоксии словно бы лежит некий рок. У нее часто благие намерения, но поскольку она не ориентируется, то часто вынуждена утрировать.

Поэтому когда слышишь ортодокса, постоянно говорящего о детской вере, о детской смышлености и женском сердце и т. д„ то это, возможно, лишь некая юмористическая природа в нем (как юморист я, однако же, протестую против любой общности с ним, потому что он неправильно ставит акценты) сводит воедино христианство и детскость (в прямом понимании); он тоскует по детству, и потому его тоска особенно узнаваема по тоске о нежной ласке набожной матери. Это может быть также какой-то обманщик, который пытается избежать надвигающихся на него ужасов, если совершенно серьезно потребуется в зрелом возрасте воистину стать ребенком, а не совмещать детское со взрослым юмористическим образом. Ведь хорошо известно: если маленький ребенок (в прямом понимании) будет давать определение тому, что такое христианство, то оно не будет чем-то ужасным, не будет тем фактом, который был оскорблением для иудеев и сумасбродством для греков.

Когда ребенку рассказывают о христианстве и при этом не применяют никакого насилия, он усваивает все кроткое, детское, любвеобильное, небесное; он живет вместе с маленьким Иисусом-ребенком, с ангелами и тремя святыми королями, он видит звезду в ночном мраке, пускается в долгий путь, потом оказывается в хлеву, одно удивление сменяет другое, он видит всегда распахнутое небо и, пуская в ход всю фантазию, на какую способна его внутренность, тоскует по этим картинкам — что ж, давайте не забудем тогда и маленькие пряники в виде ореха и все остальное великолепие, которое сваливается на него по этому поводу: мы ведь не станем превращаться в старых негодников, которые лгут в отношении детства, привирая самим себе его экзальтированность и своим враньем лишая детство его действительности. Воистину, полным отребьем должен быть тот, кто не находит детскую природу трогательной, очаровательной, прелестной; однако и юмориста не стоит, пожалуй, упрекать в том, что он не разобрался в детской реальности, его, несчастно-счастливого любителя воспоминаний. Но определенно слепым проводником будет и тот, кто некоторым образом хочет сказать, что решающим в понимании христианства, ставшего оскорблением для иудеев и сумасбродством для греков, является то, что Христос — это дитя Божье, или же для более взрослого ребенка — дружеская фигура с кротким ликом (мифическая соизмеримость), а не парадокс, по которому никто не мог бы ничего увидеть (в прямом смысле), даже Иоанн Креститель (ср. Ев. от Иоанна 1:31-33), даже ученики, до тех пор, пока им не было указано (Ев. от Иоанна 1:36.42), — что предсказывал Исайя (53:2.3.4, особенно 4). Детское восприятие христианства — это, по сути, восприятие фантазийного созерцания, и идея фантазийного созерцания — соизмеримость, а соизмеримость — это по существу язычество, идет ли речь о могуществе, великолепии, красоте, или же имеется в виду соизмеримость, сокрытая внутри несколько юмористического противоречия, которое все же не является действительным укрытием, а выступает таким инкогнито, которое легко видно насквозь. Соизмеримость — это прямая узнаваемость. Фигура слуги — это инкогнито, но кроткий лик — это прямая узнаваемость. Здесь, как и повсюду, тоже имеет место известная ортодоксия, которая, если нужно действительно поразить — когда речь идет о великих праздниках и важных случаях, — bona fide призывает на помощь немного язычества, и тогда все удается лучшим образом. В обычные дни пастор, возможно, скромно придерживается строгих и правильных ортодоксальных определений, но в воскресенье он должен мобилизоваться. Чтобы действительно показать, как перед ним встает живой Христос, он должен дать нам заглянуть в свою душу. Что ж, это правильно. Христос — это предмет веры, но вера —