Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

весь род, и при этом он не располагает знанием о спасении рода, поскольку спасение единичного индивидуума будет зависеть, конечно, от того, вступит ли он в отношение к указанному историческому моменту, который именно в силу своей историчности не может быть везде одновременно, но требует времени, чтобы стать известным людям, и за это время умирают поколения, одно за другим. В религиозности А симпатия распространяется на каждого человека, поскольку она относится к вечному — на что. как предполагается, по сути своей способен каждый человек — и поскольку вечное повсеместно, так что не требуется времени для ожидания или для того, чтобы посылать за чем-то, что в силу своей историчности не может быть повсюду одновременно и относительно чего бесчисленные поколения, не по своей вине, могли бы пребывать в неведении — в неведении по поводу того, что это существовало.

Если твоя экзистенция разворачивается в рамках такого определения, это определение предполагает обостренный пафос: и потому что это определение невозможно помыслить, и потому что оно изолирует. Грех — это не учение и не доктрина для мыслителей, иначе все превращается в ничто; грех — это определение экзистенции, и как таковое он как раз не может быть помыслен.

б). Возможность возмущения, или автопатическая коллизия. В религиозности А возмущение совершенно невозможно, так как даже самое решительное определение разворачивается внутри имманентности. Но парадокс, который требует веры вопреки разуму, сразу же обнаруживает возмущение, будь оно при более близком определении возмущением, которое страдает, или же возмущением, которое насмехается над парадоксом как сумасбродством. Таким образом, коль скоро тот, кто обладал страстью веры, утрачивает ее, он становится ео ipso возмущающимся.

Но это опять-таки обостренный пафос — постоянно обладать возможностью, которая в случае осуществления является падением тем более глубоким, чем более высокой, по сравнению с любой религиозностью имманентности, является вера.

В наше время христианство стало настолько натурализованным и аккомодированным, что никто и не мечтает о возмущении; нынче это совершенно в порядке вещей, потому что никто не возмущается по мелочам, а именно к этому и подошло христианство. Впрочем, оно на самом деле является единственной силой, которая воистину может вызвать возмущение, ведь узкие врата на трудном пути веры означают возмущение, и ужасное сопротивление началу веры означает возмущение, и если все идет правильно со становлением христианином, то возмущение должно получать свои проценты в каждом новом поколении, как оно получило их в самом первом. Христианство — единственная сила, которая воистину может вызвать возмущение, так как истерический и сентиментальный приступ возмущения по той или другой причине может быть просто отклонен и объяснен недостатком этической серьезности у того, кто игриво занят тем, чтобы обвинять весь мир, вместо того чтобы обвинять себя. Для верующего возмущение находится в начале, и его возможность — это постоянный страх и трепет в экзистировании верующего.

в). Боль симпатии — на том основании, что верующий, в отличие от религиозного человека А, который латентно симпатизирует и может симпатизировать каждому человеку qua человеку, по сути своей симпатизирует лишь христианам. Тот, кто со всей душевной страстью выдвигает в качестве условия своего блаженства отношение к чему-то историческому, естественно, не может одновременно считать это условие дурацкой шуткой. Так может поступать лишь современный догматик, у которого легко получается делать второе, потому что ему не хватает пафоса для первого. Для верующего дело обстоит таким образом, что вне этого условия для него нет блаженства; и для него имеет силу или может возыметь силу то, что он должен возненавидеть отца и мать своих. Ибо разве это не все разно что ненавидеть их, если его блаженство привязано к условию, которое, как ему известно, они не принимают? И разве же это не ужасное обострение пафоса в отношении к вечному блаженству? А предположим, что его отец, или мать, или возлюбленная умерли бы, так и не связав свое вечное блаженство с этим условием! Или же они продолжали бы жить, но он не мог бы привлечь их на свою сторону! Он может делать для них все, с величайшим воодушевлением исполнять все обязанности преданного сына и преданного возлюбленного — в этом плане христианство не предписывает ненавидеть; и все-таки, если указанное условие разделяет их, разделяет навечно, разве это не все равно, что если бы он ненавидел их?

Подобного рода вещи были пережиты в мире. Ныне такое не переживают; мы ведь все христиане. Но кем же стали все мы и чем же стало христианство в результате того, что все мы безоговорочно являемся христианами?

Глава 5. Заключение

Данное сочинение затруднило становление христианином, затруднило настолько, что, возможно, число христиан — среди образованных — уже не будет столь уж большим в христианском мире; «возможно», потому что я не могу этого знать. Является ли такой поступок христианским, не мне решать. Но идти дальше, чем христианство, и вступить на шаткую почву определений, которые были известны язычникам, идти дальше, далеко не будучи при этом в состоянии меряться с язычниками в умении экзистировать, — это, по меньшей мере, не по-христиански. Трудность была создана (в рамках эксперимента, потому что данная книга не имеет телоса) не для того, чтобы профанам затруднить становление христианами. Ибо, во-первых, каждый все-таки может стать таковым; к тому же считается, что каждый, кто говорит, что он христианин и что он совершил наивысшее, действительно является христианином и совершил наивысшее, если, конечно, выставляя напоказ всю свою важность, он не побудил кого-то чисто психологически присмотреться поближе и кое-чему научиться для самого себя. Горе тому, кто будет судить сердца других. Но когда целое поколение, пускай даже и по-разному, хочет объединиться для того, чтобы en masse идти дальше; когда целое поколение, пускай даже и в разных смыслах, стремится — как к чему-то наивысшему — к тому, чтобы стать объективным, в результате чего люди перестают быть христианами, если они таковыми были, — тогда это может, пожалуй, побудить некоего единичного индивидуума к тому, чтобы обратить внимание на трудности. Что, однако же, не должно привести его к новому конфузу, который возникнет, если он, излагая трудности, захочет возыметь большое значение для кого-то другого, не говоря уже о целом поколении, — потому что в таком случае он ведь тоже начнет становиться объективным.

В те времена, когда некто, будучи уже в зрелом возрасте и, возможно, много повидав и претерпев в жизни, возможно, также испытывая боль оттого, что должен порвать самые нежные отношения с родителями и близкими, с самым дорогим человеком, решал стать христианином, он едва ли ощушал тягу к тому, чтобы идти дальше, ибо