Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

которые, прежде чем стать таковыми, уже должны быть взрослыми; почему он не сказал: идите и окрестите маленьких детей? — Если печально — видеть высокомерную спекуляцию, которая намеревается понять все, то столь же печально, когда кто-то под видом ортодоксии хочет превратить христианство в лунный свет и сиротские сантименты. Но сказать мужам, как раз в то самое мгновение, когда они стали, возможно, слишком назойливы и хотели потребовать конечного вознаграждения за их близкое отношение или же по-мирскому выставить напоказ это близкое отношение, сказать этим мужам, что таким [489] (т. е. маленьким детям) принадлежит Царствие Небесное, и, значит, благодаря парадоксу немного отдалить от себя учеников, — да, это темный разговор; ибо, по-человечески говоря, оскопить себя, оставить отца, детей и жену все-таки возможно, но стать маленьким ребенком, если человек уже стал взрослым мужем, — это значит защитить себя от всякой назойливости благодаря дистанции, устанавливаемой парадоксом. Апостолы настроились против маленьких детей, но Христос не стал этого делать, он даже не сделал замечания апостолам, он обратился к маленьким детям, но говорил при этом апостолам, и подобно известному взгляду, брошенному на Петра[490], это обращение к детям нужно понимать как обвинительную речь в адрес апостолов, как их осуждение, и в гл. 19 Евангелия от Матфея, где, в общем-то, речь идет о трудности вступления в Царствие Небесное, оно служит сильнейшим выражением этой трудности. Парадокс заключается в том, чтобы сделать ребенка парадигмой: отчасти потому, что ребенок, по-человечески говоря, совершенно не может быть таковой, поскольку он непосредствен и ничего не объясняет (потому и гений также не может быть парадигмой — печальная черта гения), даже в отношении других детей, так как каждый ребенок просто непосредствен сам по себе; а отчасти потому, что он делается парадигмой для взрослого, который в смирении, свойственном сознанию вины, должен сравняться со смирением невинности.

Но довольно об этом, столь детское восприятие христианства делает его лишь смешным. Если бы эти слова о детях нужно было понимать в прямом смысле, было бы бессмыслицей проповедовать христианство для взрослых. И все же именно таким вот образом защищают христианство ортодоксальные фехтовальщики. Если кто-то сегодня захочет посмеяться над чем-то, то он, разумеется, едва ли найдет более богатый материал, чем тот способ, каким в наши дни защищается и подвергается нападению христианство. Один ортодокс[491] мечет громы и молнии против эгоистичности вольнодумцев, «которые не хотят, подобно маленьким детям, войти в Царствие Божие, но хотят быть чем-то». Здесь категория правильная, но он хочет усилить свою речь и ссылается на известное место из Библии (понимая его прямо) о маленьких детях (в прямом понимании). Можно ли тогда винить вольнодумца, если он считает Его Преподобие слегка безумным, в прямом смысле? Трудная речь, с которой начал ортодокс, превратилась в галиматью: ибо для ребенка это совершенно не трудно, а для взрослого — невозможно. Быть чем-то и хотеть быть чем-то — это, в известном смысле, и есть условие (негативное условие) для того, чтобы, как ребенок, войти в Царствие Небесное — если это должно быть трудно, — в противном случае неудивительно, что человек остается снаружи, если ему исполнилось 40 лет. Что ж, вольнодумец, вероятно, хочет осмеять христианство, и все же никто не делает этого столь же смешно, как ортодокс. С психологической точки зрения превратное понимание связано здесь с удобной уверенностью, с которой «быть христианином» отождествили с «быть человеком», связано с легкомысленной и меланхолической робостью перед решениями, которая отталкивает и отталкивает их от себя и поэтому ей удается отпихнуть становление христианином так далеко назад, что все уже оказывается решено прежде, чем человек узнает об этом. Таинство крещения ортодоксальным образом акцентируется настолько, что в догме о возрождении человек совершенно точно становится гетеродоксальным, забывая возражение Никодима и ответ ему[492], поскольку гиперортодоксальным образом допускает, что маленький ребенок, будучи крещен, действительно становится христианином.

Детское христианство, которое выглядит милым у маленького ребенка, у взрослого человека предстает как ребяческая ортодоксия, которая, обретя счастье в сфере фантастического, поместила туда же и имя Христа. Такая ортодоксия все запутывает. Если она замечает, что определение веры начинает падать в цене, что все хотят идти дальше и оставляют веру для глупых людей, тогда она должна постараться взвинтить цену. Что происходит? Вера становится чем-то экстраординарным и редким, «как раз не для каждого», короче говоря, вера становится отличительной гениальностью. Если это так, вместе с этим определением все христианство отзывается назад, и делает это ортодокс. Желание ортодокса взвинтить цену в высшей степени правильно, однако отличительная ценность все запутывает, потому что отличительная гениальность вовсе не трудна для гения и невозможна для остальных. Веру справедливо превращают в нечто наитруднейшее, но это следует понимать квалитативно-диалектически, т. е.: равно трудное для всех, — и здесь помогает как раз содержащееся в вере этическое определение, поскольку оно просто-напросто возбраняет верующему любопытствовать и пускаться в сравнения, оно запрещает всякое сравнение между людьми, и таким образом задача становится равно трудной для всех. — Подобная ребяческая ортодоксия умудрилась также обратить решающее внимание на то, что Христос при рождении был завернут в какую-то ветошь и уложен в ясли — короче, на тот уничижительный факт, что он явился в жалком образе слуги, и она полагает, что это парадокс в сопоставлении с тем, что ему следовало бы прийти во всем величии. Путаница. Парадокс принципиальным образом заключается в том, что Бог, вечное, возник во времени как единичный человек. Является ли этот единичный человек слугой или цезарем, ровным счетом ничего не меняет; быть королем — это адекватно Богу не в большей степени, чем быть нищим; стать нищим — это для Бога не большее уничижение, чем стать цезарем. Детское восприятие распознается сразу же: именно потому, что ребенок не имеет никакого развитого или действительного представления о Боге (но лишь фантазийную внутренность), он не может обратить внимание на абсолютный парадокс, но обладает трогательным пониманием юмористической стороны дела: что могущественнейший из всех, всемогущий (однако же без какого-либо решающего мыслительного определения, а потому лишь сказочным образом отличающийся от того, что находится на том же уровне: быть королем или цезарем), при рождении укладывается в ясли и заворачивается в ветошь. Если же ребяческая ортодоксия настаивает на этом уничижении как на парадоксе, то ео ipso она показывает, что не замечает парадокса. Что за помощь тогда от всей ее защиты! Если предполагается, что это легко понять, что Бог становится единичным человеком, и трудность, соответственно, заключается прежде всего в том ближайшем моменте, что он становится ничтожным и презренным человеком, тогда христианство — это summa summarum