Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

в камень, когда посмотрела назад, ибо она увидела мерзость запустения, но в христианском понимании, даже если человек бросает взгляд на прелестный, очаровательный край детства, обращение взгляда назад — это погибель. — Стоит лишь сделать спекуляции одну-единственную уступку — в отношении того, чтобы начинать с чистого бытия, — и тогда все потеряно и остановить путаницу невозможно, потому что она должна быть остановлена внутри чистого бытия; стоит лишь сделать ребяческой ортодоксии одну-единственную уступку, касающуюся особого превосходства детского возраста в отношении того, чтобы стать христианином, — и тогда все запутывается.

А теперь приведенное ранее место из Библии, оно ведь все-таки есть там! Ранее я уже выставил сам себя в довольно смешном свете, занявшись малодушным и боязливым толкованием Библии, и в дальнейшем не буду с этим связываться. Если ребяческая ортодоксия выставила христианство в комическом свете, то это происходит и в рамках подобного толкования Библии, которое в своей боязливой почтительности, само того не сознавая, переворачивает отношение и уже не столько заботится о том, чтобы понять Библию, сколько о том, чтобы быть понятым ею, не столько заботится о понимании соответствующего места из Библии, сколько о том, чтобы найти место в Библии, на которое можно было бы сослаться; но это — противоречие, это все равно что если бы человек, занимающийся торговлей, захотел испросить у кого-то совета (это ведь состояние зависимости), однако, расспрашивая, требовал от него отвечать то-то и то-то, и пошел бы на все, чтобы тот в результате ответил именно так. Подчинение авторитету консультанта становится преимуществом, хитроумно полученным от авторитета. Но значит ли это консультировать? Значит ли это подчиняться тому, что называют божественным авторитетом Библии? Это, скорее, малодушная попытка снять с себя всякую ответственность, никогда не действуя по своему собственному усмотрению, — как будто бы человек, право, не несет никакой ответственности за то, каким образом он использует место из Библии. С психологической точки зрения, и вправду, весьма примечательно, как умны, как изобретательны, как хитры, как терпеливы могут быть в своих ученых изысканиях некоторые люди лишь для того, чтобы найти место в Библии, на которое они могут сослаться; зато они, кажется, совершенно не замечают, что это как раз и значит делать из Бога дурака, обходиться с ним как с жалким недотепой, который был настолько глуп, что предоставил от себя нечто в письменном виде, и теперь должен мириться с тем, во что превратят это юристы. Так ведет себя хитрый ребенок по отношению к строгому отцу, который не сумел добиться от него любви; он думает примерно так; если только я смогу получить его разрешение, это будет хорошо, даже если я должен буду немного схитрить. Но это не нежное и искреннее отношение между отцом и сыном. И точно так же, это не искреннее отношение между Богом и человеком, если они настолько далеки друг от друга, что остается место для того, чтобы пускать в ход все эти озабоченные хитроумные измышления тягостной покорности. Примеры такого поведения можно скорее всего найти среди действительно одаренных людей, чье воодушевление не связано с интеллектуальностью. В то время как ограниченные и хлопотливые люди одержимы тем, чтобы действовать, действовать и еще раз действовать, опознавательным знаком известного рода интеллектуальных людей является как раз виртуозность, с которой они умеют уклоняться от действия. Это потрясающе, что Кромвель, который ведь был многознаюшим читателем Библии, обладал достаточным хитроумием, чтобы найти для себя места в Библии или же чтобы в vox populi услышать vox dei в поддержку того, что это было событие, предначертание судьбы, что он стал протектором Англии, а не действие с его стороны, ибо это ведь народ избрал его. Подлинно бессовестного человека увидишь так же редко, как и подлинного ханжу, но хитроумная совестливость — это не редкость, пребывает ли она в мучительной самопротиворечивости оттого, что должна одновременно отказываться от ответственности и сама не знать о том, что делает это, или же выступает как некая болезненность в, возможно, доброжелательном человеке, болезненность, которая связана с большими страданиями и делает дыхание несчастного более стесненным и мучительным, чем дыхание самой обремененной совести, если предположить, что таковая могла бы выдохнуть со всей откровенностью.

Ребяческая ортодоксия, малодушное толкование Писания, глупая и нехристианская защита христианства, нечистая совесть защитников касательно их собственного отношения к христианству — помимо всего прочего, в наше время это тоже вносит свою лепту в то, чтобы дать повод страстным и бессмысленным нападкам на христианство. Не нужно торговаться, не нужно намереваться изменить христианство, равно как не нужно утрировать, цепляясь за искаженное место, надо лишь следить, чтобы оно оставалось тем, чем было, оскорблением для иудеев, сумасбродством для греков, а не какой-то нелепицей, которая не рассердит ни иудеев, ни греков, а только рассмешит и заставит разгорячиться лишь из-за того, что кто-то взялся его защищать.

Однако о внутренней работе над тем, чтобы стать и оставаться христианином, очень мало что слышно. И все же именно это, пожалуй, было пережито на опыте и благодаря опыту развито после введения христианства в других странах, да и в христианских землях, где отдельные христиане — правда, не как миссионеры — должны были выходить в мир, чтобы распространять христианство. В первое время дело было иначе. Апостолы становились христианами, уже будучи взрослыми, следовательно, после того как они провели часть своей жизни в других категориях (вследствие чего Писание не может содержать ничего из всех тех коллизий, которые возникают в связи с воспитанием в христианстве с самого детства); они стали христианами благодаря чуду [493] (здесь нет аналогии с обычными людьми) или же столь стремительно, что на этот счет не может быть дано никаких разъяснений. Затем они сосредоточили внимание на том, чтобы обращать других; однако здесь снова нет аналогии с бедным единичным человеком, задача которого лишь в том, чтобы экзистировать как христианин. Если не сосредоточивать внимания на внутренней работе, тогда стремление идти дальше легко объяснимо. Человек живет в христианском мире, он христианин, по меньшей мере такой же христианин, как и все другие; поскольку христианство существует уже так много столетий и пронизало все отношения, стать христианином весьма легко: у него нет никаких миссионерских задач, — ну да, зато есть задача идти дальше и спекулировать на предмет христианства. Но спекулировать на предмет христианства — это не внутренняя работа; значит, человек пренебрегает ежедневными задачами, связанными с практикованием веры, задачей сохранять себя в ее парадоксальной страсти, преодолевая все иллюзии. Человек все переворачивает и забывает о том, что, поскольку разум, культура и образование прибавляют в весе, становится