Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

когда исполнилось время[484], в столь же малой степени христианство в своем решающем образе подходит для какого-то определенного возраста. Бывают моменты в жизни, которые требуют чего-то такого, что христианство хочет как бы пропустить, чего-то, что в определенном возрасте обретает для человека абсолютное значение, хотя этот же человек, становясь старше, видит всю его тщету. Невозможно вложить христианство в ребенка, потому что неизменно одно: каждый человек постигает то, в чем он испытывает потребность, а у ребенка нет никакой решительной потребности в христианстве. Вот закон, который отмечает вступление христианства в мир в связи с предшествующим: никто не начинает с того, чтобы быть христианином, каждый становится таковым тогда, когда исполнится время, — если он становится таковым. Строгое воспитание в рамках решающих определений христианства — это очень рискованное предприятие, потому что христианство делает мужей, сила которых заключена в их слабости; во всей своей серьезности христианство, если в него насильно вводить ребенка, ведет, как правило, к формированию крайне несчастных юношей. Редкое исключение — это большая удача.

Христианство, которое предлагается детям, или, точнее, христианство, о котором ребенок сам составляет себе представление, если к нему не применяется никакое насилие, чтобы принудить экзистенциально войти в решающие христианские определения, — это не подлинное христианство, а идиллическая мифология. Такова идея детскости в своей второй потенции, и отношения порой принимают такой оборот, что скорее не ребенок у родителей, а именно родители у ребенка учатся тому, что его милое перетолкование христианства проливает свет на отцовскую и материнскую любовь, обнаруживая, что ее набожность тоже ведь не является подлинно христианской. Не трудно найти примеры того, как люди, которые сами ранее не отличались религиозной впечатлительностью, обрели ее благодаря ребенку. Однако эта набожность — не та религиозность, которая является сущностной принадлежностью взрослого человека, и религиозность родителей должна находить решающее выражение в этой набожности в столь же малой степени, в какой мать питается молоком, которое природа приготовила для ребенка. Отцовская и материнская любовь настолько крепко держится за ребенка, окружает его такой нежностью, что их набожность сама как будто бы обнаруживает то, чему здесь все-таки научаются: что должен быть некий Бог[485], который печется о маленьких детях. Но если это настроение и есть вся религиозность родителей, то им не хватает подлинной религиозности и они держатся лишь на грусти, которая косвенно симпатизирует тому, чтобы быть ребенком. Набожность родителей очаровательна и мила, равно как и смышленость ребенка и легкость, с какой он понимает это свое блаженство; но подлинное христианство не в этом, это же — христианство в медиуме фантазийного созерцания, христианство, у которого отняли ужас: невинное дитя приводят к Богу или Христу. Является ли это христианством, вся соль которого в том именно и состоит, что есть грешник, взалкавший парадокса? Это прекрасно и трогательно, так и должно быть, что взрослый человек при виде ребенка чувствует свою вину и с грустью постигает невинность ребенка, — но это настроение не является решающим христианским настроением. Ибо сентиментальное восприятие детской невинности забывает, что христианство не признает ничего подобного в павшем роде и что качественная диалектика определяет сознание греха как нечто более первостепенное, чем любая невинность. Строгое христианское восприятие ребенка как грешника не может оказывать детскому возрасту никакого предпочтения на том основании, что у ребенка нет сознания греха и что он, следовательно, является грешником без сознания греха.

Конечно же, есть соответствующее место в Библии, на которое можно ссылаться в этой связи и которое люди, вероятно, не осознавая этого, иногда понимают таким образом, что их понимание содержит глубочайшую сатиру на все христианство и превращает его в самое безотрадное воззрение на жизнь, поскольку, согласно этому воззрению, вступить в Царствие Небесное — неописуемо легко для ребенка и невозможно для взрослого, вследствие чего наилучшим и единственно правильным желанием было бы пожелать ребенку смерти, и чем раньше, тем лучше.

Это девятнадцатая глава Евангелия от Матфея, где Христос говорит: «Оставьте маленьких детей с миром и не возбраняйте им приходить ко мне, ибо таким принадлежит Царствие Небесное»[486]. Во всей этой главе речь идет о том, как трудно войти в Царствие Небесное, и выражения настолько сильны, насколько это возможно. Стих 12: «Есть скопцы, кои сами оскопили себя ради Царствия Небесного». Стих 24: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царствие Божие». Ученики так ужаснулись, что сказали (стих 25): «Кто же может тогда обрести блаженство?». И после того как Христос ответил на это, в стихе 29 снова говорится о том, какая награда ожидает тех, кто оставил дом и братьев своих, или сестру, или отца с матерью, или жену и детей, или землю во имя Христа, — все те ужасные выражения, где описаны коллизии, через которые, возможно, придется пройти христианину. Итак, вступление в Царствие Небесное сделано настолько трудным, насколько это возможно, настолько трудным, что речь зашла даже о телеологических приостановках этического[487]. В этой же главе кратко повествуется о том, как Христу принесли маленького ребенка, и он сказал приведенные выше слова, — но следует заметить, что там имеется маленькое промежуточное предложение и промежуточное событие: ученики грозно не пропускали ребенка, или, правильнее сказать, тех, кто его нес (ср. Марк, 10:13). Если слова Христа о детях следует понимать прямо, тогда возникает путаница: в то время как для взрослого вступление в Царствие Небесное затруднено настолько, насколько это вообще возможно, для ребенка вся трудность состоит лишь в том, чтобы мать понесла его к Христу и чтобы он был донесен туда, — таким образом, мы очень скоро дойдем до вершины отчаяния: лучше всего — умереть ребенком. Но у Матфея подразумевается нечто совсем не трудное. Христос говорит те свои слова ученикам, которые грозно встали на пути ребенка, а ученики ведь не были маленькими детьми. В Матф. 18:2 говорится, что Иисус подозвал к себе ребенка, поставил его среди учеников и сказал: «Истинно говорю я вам, пока вы не преобразитесь и не станете как дети, не войти вам в Царствие Небесное». Он не обращается к ребенку, но использует ребенка против учеников. Если бы эти слова имели прямой смысл, т. е.: как прекрасно быть маленьким ребенком, право, маленьким ангелом (а христианство, кажется, не отдает предпочтения даже ангелам, поскольку оно связано с грешниками), — тогда было бы жестоко произносить их в присутствии апостолов, которые, будучи взрослыми людьми, оказались бы в таком случае в весьма печальном положении; таким образом, одним таким объяснением проблематизируется[488] все христианство. Почему же тогда Христос хотел иметь учеников,