Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

это никоим образом не фантазийное созерцание, и последнее как раз не является чем-то более высоким, чем вера. И тогда начинается: кроткий лик, дружеский образ, забота в глазах и т. д. Нет ничего комического в том, что некий человек вместо христианства учит язычеству, но есть нечто комическое в том, что ортодокс, когда он в особо торжественных случаях вытягивает все регистры, ошибается и, не замечая этого, вытягивает клапан язычества. Если бы органист стал ежедневно играть вальс, его бы сместили; но если бы органист — который обычно поступает совершенно правильно, исполняя мелодии для пения псалмов, — по большим торжествам, предвидя, что ему будут аккомпанировать тромбоны, стал играть вальс — чтобы придать торжественности дню, — то это было бы, конечно же, комично. И все-таки мы находим у ортодоксов толику этого сентиментального, келейного язычества, и не в повседневном употреблении, но именно по большим праздникам, когда они распахивают свои сердца, и мы снова с радостью для себя находим его в последней части их речи. Прямая узнаваемость — это язычество; все торжественные заверения относительно того, что это Христос и что он истинный Бог, не помогают, коль скоро все · заканчивается прямой узнаваемостью. Мифологическая фигура узнается прямо. Если кто-то выдвигает против ортодокса это возражение, тот приходит в ярость и вскидывается: да, но Христос ведь истинный Бог и, значит, все-таки не мифологическая фигура... это можно видеть по его кроткому лику. Но если это можно видеть по нему, то он ео ipso является мифологической фигурой. Легко увидеть, что место для веры остается: уберите прямую узнаваемость — и вера на своем месте. Именно распятие разума и фантазийного созерцания, которое не может стать прямо узнаваемым, и является знаком. Но легче избежать ужасов и прибегнуть к толике язычества, делающегося неузнаваемым благодаря удивительной связи, а именно, благодаря тому что оно служит последним и наивысшим объяснением во время выступления, которое, вполне возможно, начиналось в совершенно правильных ортодоксальных определениях. Если некий ортодокс в минуту особой доверительности доверчиво признается кому-то, что он все-таки, собственно, не имел веры, что ж, в этом нет ничего смешного; но если ортодокс, сам удивляясь высокому полету своей речи, в блаженных мечтаниях совершенно распахивается перед кем-то с особой доверительностью, а сам при этом досадным образом берет ложное направление, так что поднимается от более высокого к более низкому, тогда намного труднее удержаться от смеха.

Итак, что касается становления христианином, то детский возраст (в прямом понимании) не является истинным возрастом. Наоборот, более старший возраст, возраст зрелости, является тем временем, когда должно быть решено, хочет человек стать таковым или нет. Религиозность детства — это универсальное, абстрактное и все же фантазийно-внутреннее основание для любой позднейшей религиозности; стать христианином — это решение, которое принадлежит более позднему возрасту. Рецептивности ребенка настолько не свойственно решение, что даже ведь говорят, что ребенку можно внушить все, что угодно. Разумеется, взрослый несет ответственность за то, что он позволяет себе внушить ребенку, но сказанное определенно истинно. Крещение ребенка не может сделать его ни старше в понимании, ни достаточно зрелым для решения. Иудейский ребенок, языческий ребенок, воспитанный с самого начала чуткими приемными родителями-христианами, которые заботятся о нем с такой же любовью, с какой родители заботятся о своем собственном ребенке, усвоит то же самое христианство, что и крещеный ребенок.

Если же ребенку, напротив, не позволено, как это водится, невинно играть с самым наисвятейшим, если он в своем экзистировании принудительно и со всей строгостью вводится в решающие христианские определения, то такой ребенок будет сильно страдать. Такое воспитание или разрушит непосредственность, погрузив в меланхолию и ужас, или распалит желание и ужас желания до такой степени, которая была неизвестна даже язычеству.

Если родители-христиане, проявляя заботу о ребенке, вскармливают его также детскими представлениями о религиозном, это прекрасно и свидетельствует о большой любви (так что противоположное просто непростительно); крещение детей, как уже часто говорилось, во всяком разе оправдано как антиципация возможности, как препятствие для того ужасного разрыва между родителями и детьми, при котором родители связывают свое блаженство с чем-то одним, а дети — с чем-то другим; предосудительно лишь глупое сентиментальное и экзальтированно превратное понимание не столько крещения детей, сколько детского возраста, однако равно предосудительна и сектантская наружность, поскольку решение должно принадлежать внутренности; принудительно втягивать экзистенцию ребенка в решающие христианские категории — это насилие, пускай даже и с самыми благими намерениями; но будет большой глупостью сказать, что детский возраст (в прямом понимании) является в подлинном смысле решающим для становления христианином. Подобно обманчивости намерения создать посредством благоразумия прямой переход от эвдемонизма к этическому, обманчиво и нынешнее изобретение: отождествить, насколько это возможно, становление христианина со становлением человека и внушить, что в решающем смысле человек становится христианином в детстве. А поскольку стремление и склонность сдвинуть становление христианином в детство стали всеобщими, то это как раз доказывает, что христианство находится на пути к вымиранию; все, чего хотят люди, — это попытаться превратить становление христианином в прекрасное воспоминание, и это вместо того, чтобы становление христианином было самым решающим в становлении человека; милую невинность ребенка хотят фантастически разукрасить дополнительным определением — что эта невинность и есть бытие христианином — и таким образом вместо решения дают выступить грусти. В том и заключается грустный момент оправданного юмора, что юмор совершенно честно и чисто по-человечески рефлексирует на предмет того, чтобы быть ребенком (в прямом понимании); детство, если оно прошло, становится лишь воспоминанием — это достоверно и истинно на все века и ничего здесь не изменить. Однако юмор (в своей истине) не связывается с решающим христианским определением «стать христианином» и не отождествляет становление христианином с бытием ребенка в прямом понимании, потому что в таком случае становление христианином становится воспоминанием в совершенно том же смысле. Здесь со всей прямотой обнаруживается, какое это извращение — превращать юмор в наивысший момент внутри христианства, так как юмор, или юморист, насколько он находится внутри христианства, не связывается с решающим христианским определением «стать христианином». Юмор — это всегда отозвание назад (через припоминание отозвание экзистенции в расположенное позади вечное, зрелости — в детство и т. д.; ср. вышесказанное), это уводящая назад перспектива, христианство — это направленность вперед, к тому, чтобы стать христианином, и становиться таковым, оставаясь им быть. Без замирания на месте нет никакого юмора; у юмориста ведь всегда в распоряжении довольно времени, потому что у него за спиной обильное время вечности. У христианства нет места для грусти: или спасение или погибель; спасение лежит впереди, погибель — позади каждого, кто поворачивается, что бы он тогда ни увидел; жена Лота превратилась