Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

в наше время и з христианском мире нашего времени люди, кажется, уделяют недостаточно внимания диалектике интериоризации, или тому, что Как индивидуума является одинаково точным и даже более решающим выражением того, что он имеет, чем Что, к которому он взывает, так вот именно поэтому в наше время возникают удивительнейшие и, если человек обладает юмором и имеет время на это, смешнейшие конфузии, по поводу которых можно с уверенностью утверждать, что даже вся та путаница, которая была свойственна язычеству, не может сравниться с ними по комизму, потому что тогда не было задействовано столь многое и противоречия не принимали такой размах. Но за все должно быть отплачено той же монетой, и человек должен оставаться оптимистом. Тот, кто, экспериментируя в сфере страсти, исключает для себя радужные перспективы стать приват-доцентом и получить все, что тому причитается, должен иметь, по меньшей мере, маленькое юмористическое вознаграждение, поскольку он принимает очень близко к сердцу нечто такое, что другие, целящиеся намного выше, считают пустяком, — то маленькое юмористическое вознаграждение, что его страсть обостряет чувство комического. Тот, кто, несмотря на свою гуманность, наталкивается на отвращение окружающих, которые видят в нем эгоиста, кто не заботится на объективный лад о христианстве ради других, тот, будучи дружен со смехом, должен получить маленькое возмещение ущерба, — так ведь, действительно, не пойдет: быть посрамленным из-за того, что ты эгоист, и не иметь от этого никакого преимущества, тогда ведь ты никакой не эгоист.

Некий ортодокс защищает христианство с ужасной страстью; он с испариной на лбу и с самыми взволнованными жестами уверяет, что принимает христианство чистым и незапятнанным, он хочет в нем жить и умереть, — он забывает, что такого рода принятие — это слишком обычное выражение отношения к христианству. Он делает все во имя Иисуса и по каждому поводу употребляет имя Христа как верный знак того, что он христианин и призван защищать христианство в наше время, — он не подозревает о той маленькой иронической тайне, что человек, просто описав Как своей внутренности, может косвенно показать, является ли он христианином, не называя при этом имени Христа [496]. — Человек ощущает свою призванность вечером под Новый год, ровно в 6 часов: теперь он готов. Отмеченный фантастическим образом этим фактом призванности, он будет теперь бегать вокруг и возвещать христианство — в христианской стране. Разумеется, даже если все мы крещены, каждый может испытать нужду стать христианином в другом смысле. Но здесь есть отличие: в христианской стране нет недостатка в знаниях, не хватает чего-то другого, и это другое один человек не может сообщить другому в прямой форме. И в таких фантастических категориях призванный хочет действовать на пользу христианства; и все же он доказывает — тем более убедительно, чем активнее распространяет его вокруг, — что сам он не христианин. Ибо быть христианином — это нечто настолько насквозь отрефлексированное, что не допускает эстетической диалектики, которая телеологически позволяет человеку быть для других чем-то таким, чем он не является сам для себя. — С другой стороны, некий зубоскал[497] нападает на христианство и в то же время толкует его настолько оправданным образом, что читать его — одно удовольствие, и тот, кто, испытывая замешательство, находит здесь правильное изложение, оказывается почти что вынужден прибегнуть к его помощи.

Всякое ироническое наблюдение заключается в том, чтобы следить за Как, тогда как почтенный господин, с которым имеет честь общаться ироник, обращает внимание лишь на Что. Некий человек заверяет громко и торжественно: таково мое мнение; между тем, он все-таки не ограничивается лаконичным произнесением короткой формулы, он объясняется все точнее и точнее, он отваживается варьировать выражения: да, потому что варьировать — это не такое легкое дело, как иногда полагают, и если бы тот студент, который получил laudabilis за сочинение, не варьировал, то эту оценку получили бы и другие, а ведь множество людей обладают гениальностью в варьировании, которая удивила Сократа в Поле[498]: они никогда не говорят одно и то же об одном и том же. Итак, ироник бдит; естественно, он следит не столько за тем, что пишется с большой буквы или что дикция говорящего выдает в качестве формулы (Что почтенного оратора), сколько за маленьким промежуточным предложением, которое уходит от безупречного внимания почтенного оратора, маленьким подающим знак предикатом и т. д., и, довольный вариациями (in variatione voluptas), видит с удивлением, что почтенный не имеет мнения, не потому что он лицемер — Боже сохрани, это слишком серьезное дело для ироника, — а потому что этот хороший человек сосредоточился больше на том, чтобы выкричать все это наружу, и меньше — на том, чтобы иметь это внутри. В таком случае почтенный оратор, говоря, что он имеет это мнение, прав лишь в той мере, в какой он изо всех сил сам себе это внушает: он может все сделать ради него в качестве разносчика сведений, он может рискнуть ради него своей жизнью, а в самые смутные времена он может даже довести дело до того, что лишится жизни ради этого мнения [499], — и теперь я знаю, черт побери, что этот человек должен был иметь это мнение; и все же одновременно с ним, возможно, жил ироник, который даже в ту секунду, когда казнили несчастного, не мог сдержаться от смеха, так как он благодаря косвенным уликам знал, что этот человек никогда не был с самим собой начистоту. Это смешно, и для жизни нет ничего обескураживающего в том, что подобные вещи могут иногда случаться; ибо тот, кто в тихой замкнутости, открываясь перед Богом, заботится о самом себе, того Бог избавляет от заблуждений, даже если он довольно ограниченный человек, — во внутреннем страдании Бог ведет его к истине. Но хлопотливость и шумиха — это признак заблуждения, знак ненормального состояния, все равно что ветры в животе, и если вас угораздило оказаться приговоренным к смерти в результате непредсказуемого поворота дел, это не тот род страдания, который присущ внутренности.

Это, должно быть, случилось в Англии: на проселочной дороге на человека напал грабитель, которого невозможно было узнать из-за большого парика. Он бросился на путешественника, схватил его за грудки и закричал: «Ваш кошелек!». Он получил кошелек, который оставил у себя, парик же, напротив, выбросил прочь. Какой-то бедняк шел следом по той же дороге, нашел парик, надел его на себя, достиг ближайшего города — где путешественник уже наделал шуму, — был опознан, арестован, снова опознан путешественником, который поклялся, что это он. Так случилось, что грабитель присутствовал в зале суда, увидел недоразумение и обратился к судьям: «мне представляется,