Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

какие-то другие способности. Я — именно так я сам себя понимаю — как раз настолько развит благодаря собственному мышлению, настолько образован благодаря чтению, настолько хорошо ориентируюсь в самом себе через экзистирование, что в состоянии быть учеником, учащимся, что уже является некой задачей. Больше ни за кого я себя не выдаю: я тот, кто готов начать учиться в более высоком понимании. Если бы среди нас нашелся учитель! Я говорю не об учителе по античности, потому что такой у нас есть[504], и если бы я должен был изучить этот предмет, то получил бы помощь сразу после обретения необходимых первоначальных познаний, позволяющих приступить к обучению; я говорю не об учителе по истории философии[505], для изучения которой, даже если у нас и есть учитель, мне, пожалуй, не хватает первоначальных знаний; я говорю не об учителе по важному искусству религиозной речи, потому что у нас есть один такой выдающийся учитель[506], и я знаю, что постарался воспользоваться этим серьезным руководством, и даже если я знаю это не из того, что получил в результате усвоения — чтобы не приврать себе что-нибудь лукаво или не начать мерить его значение своей случайностью, — то из того благоговения, которое я сохранил перед Его Преосвященством; я говорю не об учителе по прекрасному искусству поэзии, с его тайнами языка и вкуса, потому что такой посвященный[507] у нас есть, это я знаю, и я надеюсь, что никогда не забуду ни его, ни того, чем ему обязан. Нет, учитель, о котором я говорю и говорю по-другому, двусмысленно и сомневаясь, — это учитель в двусмысленном искусстве мыслить об экзистенции и экзистировать. Итак, если бы он нашелся, то я бы отважился поручиться, что из этого, наверняка, должно что-то получиться, если бы он, как тому полагается, взял на себя заботу о моем обучении и до самого конца продвигался медленно и по частям, позволяя мне, как это и должно быть при хорошем обучении, задаваться вопросами и противиться дальнейшему движению, если осталось нечто, что я еще всецело не понял. Я не могу предположить, чтобы такой учитель считал бы, что ему не надо делать ничего другого, кроме того, что делает посредственный религиозный учитель в школе: определять мне в качестве задания на каждый день некий §, который я к следующему дню должен знать наизусть.

Но поскольку такой учитель, который предложил бы именно то, что я ищу, до сих пор не появлялся перед моими глазами (будь это радостный или печальный знак), то предпринятая мной попытка не имеет ео ipso значения и делается лишь ради моего собственного удовольствия, как это, впрочем, и должно быть, когда обучающийся экзистированию, который в таком случае не может учить других (и я далек от этой пустой и тщеславной мысли — быть таким учителем), излагает нечто такое, чего вполне можно ожидать от учащегося, который знает, в сущности, не больше и не меньше того, что знает почти каждый человек, разве что он знает об этом нечто более определенное, и, с другой стороны, в отношении многого, что знает — или полагает, что знает, — каждый человек, знает с определенностью, что он этого не знает. В этой связи мне, вероятно, не поверили бы, если бы я сказал все это кому-то другому, а не тебе, м. д. читатель. Потому что если кто-то в наше время говорит: «я знаю все», — то ему верят; но того, кто говорит: «есть многое, чего я не знаю», — того подозревают в склонности ко лжи. Ты помнишь, как в одной из вещей Скриба[508] легкомысленный человек, искушенный в любовных историях, рассказывает, что он использует следующий прием — когда девушка ему надоела, он тогда пишет: «я все знаю», — и, добавляет он, это средство меня еще никогда не подводило. Я не думаю, чтобы в наше время это средство подводило и какого-нибудь спекулянта, который говорит: «я все знаю»; но те безбожные и лживые люди, которые говорят, что есть многое, чего они не знают, о, они получают по заслугам в этом лучшем из миров, да-да, лучшем мире для всех тех, кому он во благо благодаря тому, что они все знают, или не знают ничего.

Й. К.

Первое и последнее объяснение

Ради формы и порядка я признаю здесь нечто, что едва ли вызовет у кого-то реальный интерес — вряд ли кто-то хочет знать, что это я, как говорят, являюсь автором всех этих работ: Или — или (Viktor Eremita), Копенгаген, февраль 1843; Страх и трепет (Johannes de silentio), 1843; Повторение (Constantin Constantius), 1843; О понятии страха (Vigilius Haufniensis), 1844; Предисловия (Nicolas Notabene), 1844; Философские крохи (Johannes Climacus), 1844; Стадии на жизненном пути (Hilarius Bogbinder: William Afham, асессор, Frater Tacitumus), 1845; Заключительное ненаучное послесловие к философским крохам (Johannes Climacus), 1846; статьи в Fædrelandet № 1168, 1843 (Viktor Eremita); двух статей в Fædrelandet, январь 1846 (Frater Tacitumus).

Моя псевдонимность, или многоименность, имеет не случайное основание в моей личности (и, конечно, не связана со страхом перед наказанием — насколько мне известно, ничего противозаконного я не совершал, да и издатель, а также цензор qua важный чиновник одновременно с выходом книги всегда были официально уведомлены о том, кто являлся писателем), а сущностное основание в самой продукции, которая ради отклика, ради психологически варьирующихся индивидуальных отличий поэтически требовала безоглядности в добре и зле, подавленности и шаловливости, отчаянии и самоуверенности, страдании и радости и т. д. — безоглядности, которая в идеальном плане ограничена лишь психологической последовательностью и которую в нравственном ограничении действительности не смеет или не может позволить себе ни одна фактическая действительная личность. В таком случае написанное является, конечно, моим, но лишь постольку, поскольку я вложил в уста продуцирующей поэтически-действительной индивидуальности ее воззрение на жизнь, сделав слышимым ее отклик. Ибо мое отношение даже более маргинальное, чем отношение поэта, который сочиняет [509] персонажей и сам все-таки в предисловии является автором. Я же как раз имперсонально, или персонально в третьем лице, являюсь суфлером, который поэтически [510] произвел авторов, чьи предисловия являются опять-таки их продукцией, да-да, и чьи имена тоже являются таковой. Таким образом, в псевдонимных книгах нет ни слова обо мне самом; только в качестве третьего лица у меня есть мнение о них, только в качестве читателя у меня есть знание об их значении, у меня нет к ним даже самого отдаленного приватного отношения, что и невозможно в случае с дважды