Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

что путешественник смотрит больше на парик, нежели на человека», — и испросил себе позволение провести некоторый опыт. Он надел парик, схватил путешественника за грудки со словами: «Ваш кошелек!» — и путешественник снова опознал грабителя и предложил подтвердить это под присягой, жаль только, что он уже один раз поклялся. Тем или иным способом, но так обстоит дело с каждым, кто имеет некое Что и не обращает внимания на Как: он клянется, приносит присягу, набирает обороты в делах, рискует жизнью и идет на кровь, его приговаривают к смерти — и все ради парика.

Если память мне не изменяет, я уже однажды рассказывал эту историю в данном сочинении[500], но я хочу закончить ею всю книгу. Я не думаю, что кто-то иронически сможет обвинить меня в том, что я варьировал эту историю таким образом, что она не осталась той же самой.

Приложение. Достижение понимания с читателем

Нижеозначенный, Йоханнес Климакус, который написал эту книгу, не выдает себя за христианина, он всецело занят вопросом о том, как это должно быть трудно — стать таковым; но еще в меньшей степени он является тем, кто, побыв христианином, перестал быть таковым, пойдя дальше. Он юморист; удовлетворенный своим положением на данный момент, пребывая в надежде, что ему будет позволено нечто более высокое, он чувствует себя особенно счастливым оттого, что он, при всех невзгодах, родился именно в спекулятивном теоцентрическом столетии. Да, наше время — это время для спекулянтов и великих людей с неслыханными открытиями; и все же я верю, что никто из этих почтенных господ не чувствует себя так же хорошо, как юморист, втихомолку ведущий свою приватную жизнь, бьет ли он себя в грудь в сторонке или же смеется от чистого сердца. А посему он вполне может быть писателем, если только следит за тем, что пишет для собственного удовольствия, сохраняет отстраненность и его не затягивает толчея, что он никуда не исчезает, окунувшись в важность эпохи, не становится похож на любопытствующего на пожаре, которого приставляют качать насос, или же просто не впадает в смущение при мысли о том, что он мог бы оказаться на пути одного из тех разнообразных исключительных людей, которые имеют, будут иметь, должны иметь и хотят иметь значение.

Все сочинение вращается в отстраненности эксперимента вокруг меня одного, единственно и только вокруг меня одного. «Я, Йох. Кл., тридцати лет, уроженец Копенгагена, просто-напросто человек, как и большинство людей, слышал о том, что наивысшее благо, которое можно ожидать, называется вечным блаженством, и что христианство, если ты связываешь себя с ним, должно такое блаженство обеспечить, — и теперь я спрашиваю: каким образом я становлюсь христианином» (ср. Введение). Я спрашиваю единственно ради самого себя, да-да, я именно так и делаю, точнее, я спросил об этом, поскольку это ведь и составляет содержание сочинения. Поэтому никто не должен утруждать себя и говорить, что эта книга совершенно излишняя и абсолютно не касается эпохи (если только, конечно, он не должен во что бы то ни стало что-то сказать), потому что такого рода суждение уже высказано самим автором книги. Если кто-то обратит на нее внимание, то сразу поймет, как глупо в наше время написать такую книгу. Поэтому как только лишь некий человек... — однако, что я говорю, куда ты увлекаешь меня, тщеславное сердце, нет-нет, это не хорошо — поддаваться искушению, иначе я сказал бы: как только лишь некий человек смог бы разъяснить, где и у кого нужно подавать прошение о том, чтобы одинокому человеку позволили писать или выступать в качестве автора от имени человечества, столетия, нашей эпохи, публики, многих и многих, и даже еще большего количества людей, или же, что должно считаться даже еще более редким благодеянием, чтобы одинокому человеку позволили писать против публики от «имени многих», против большинства — от имени другого большинства, по поводу одного и того же вопроса, чтобы позволили писать от имени многих, даже если ты признаешься в своей принадлежности меньшинству и, значит, как одиночка должен одновременно обладать напряженностью полемики, будучи в меньшинстве, и благополучием в глазах мира, будучи в большинстве; если бы кто-то смог мне разъяснить, какие издержки связаны с получением положительной резолюции по такому прошению — потому что даже если расходы должны быть понесены не в деньгах, они все же вполне могут быть непомерными, — тогда бы я, при условии, что расходы не превышают моих сил, вероятно, не смог устоять перед искушением как можно быстрее написать крайне важную книгу, которая говорит от имени миллионов, миллионов, миллионов и биллионов. Никто (соответственно, упрек с его точки зрения и упрек с моей точки зрения — это разные веши), таким образом, не может упрекать эту книгу в том, что она излишняя, пока он не дал объяснений по данному кругу вопросов.

Итак, книга излишняя, а потому ни у кого не должно быть хлопот и с тем, чтобы ссылаться на нее; тот же, кто ссылается, понял ее ео ipso превратно. Быть авторитетом — это слишком обременительно для экзистенции юмориста, который видит как раз одно из жизненных удобств в том, что действительно существуют столь великие люди, которые могут и хотят быть авторитетами, от которых остальные имеют ту выгоду, что безоговорочно принимают их мнение, если, конечно, не настолько глупы, чтобы свергать великих мужей, потому что нет никого, кому от этого была бы выгода. Прежде всего, да сохранят Небеса и книгу и меня от всякого насилия, связанного с признанием, от того, чтобы ревущий партийный активист цитировал ее, признавая и внося меня в свой список. Если от него ускользает, что никакая партия не может воспользоваться услугами экспериментирующего юмориста, то тем лучше поймет таковой свою неспособность к какой бы то ни было партийности, от которой он будет всячески уклоняться. У меня нет никакой способности к тому, чтобы быть партийным активистом, так как у меня нет никакого другого мнения, кроме одного: стать христианином — это, должно быть, нечто наитруднейшее — такое мнение никаким мнением не является и не обладает ни одним из тех качеств, которые обычно характерны для «мнения»: оно мне не льстит, так как я не выдаю себя за христианина; оно не обижает христианина, поскольку он ведь не имеет ничего против того, что я считаю наитруднейшим то, что он уже сделал и делает; оно не обижает того, кто нападает на христианстве, поскольку его триумф становится еще более великим: он тот, кто идет дальше, дальше того, что является наитруднейшим из всего. Будучи