Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

последовательным, я не желаю получить от действительности никакого доказательства в пользу того, что я действительно имею мнение (приверженца, «Ура», смертный приговор и т. д.), потому что у меня нет никакого мнения, и я не желаю его иметь, удовлетворенный и развеселенный этим. Подобно тому как в католических книгах, особенно старых, в самом конце можно найти примечание, которое извещает читателя о том, что все должно пониматься в согласии с учением святой всеобщей матери-церкви, точно так же и то, что я пишу, содержит одновременно оповещение о том, что все должно пониматься таким образом, чтобы оно отзывалось назад, что книга имеет не просто окончание, но и в придачу отозвание назад. Большего требовать уже нельзя, ни до ни после.

Написать и издать книгу, когда у тебя даже нет издателя, который мог бы прийти в замешательство от того, что она не продается[501], — это, конечно, невинное времяпрепровождение и удовольствие, позволительное приватное предприятие в добропорядочном государстве, которое относится терпимо к роскоши и где каждому позволено употреблять свое время и свои деньги так, как ему угодно, потратит ли он их на то, чтобы построить дом, купить лошадь, пойти на комедию, или на то, чтобы написать излишнюю книгу и напечатать ее. Но если это рассматривается таким образом, то не следует ли опять же считать одной из невинных и позволительных тихих радостей жизни, которая не помешает ни торжественному распоряжению о порядке, ни какому-либо другому предписанию долга и приличия, если автор такой книги помыслит себе читателя, к которому он будет время от времени обращаться, и если, заметьте, он даже самым отдаленным образом не будет делать попытку или делать вид, что хочет обязать хотя бы одного-единственного действительного человека быть читателем. «Позитивно лишь вмешательство в личную свободу другого» (ср. Предисловие), негативной является вежливость, о которой здесь даже нельзя сказать, чтобы она стоила денег, потому что денег стоит только издание, и даже если ты был настолько невежлив, что хотел всучить книгу людям, все-таки речь не шла о том, чтобы кто-то ее купил. В добропорядочном государстве ведь позволяется быть втихомолку влюбленным, и чем глубже тишина влюбленности, тем она позволительнее. Зато непозволительно, чтобы один и тот же мужчина приставал ко всем девушкам подряд и каждую уверял, что она и есть действительно любимая. Тому же, кто имеет настоящую возлюбленную, верность и приличие запрещают предаваться воображаемой влюбленности, даже если он будет это делать втихомолку. Но у того, кто не имеет таковой, у того, конечно, есть на это разрешение — и у писателя, который не имеет настоящего читателя, у него есть разрешение на то, чтобы иметь воображаемого читателя, у него даже есть разрешение на то, чтобы признаться в этом, потому что нет ведь никого, кого бы он этим признанием обидел. Хвала добропорядочному государству — завидное счастье для того, кто умеет это ценить! Ведь иной человек может быть весьма увлечен желанием реформировать государство и изменить формы правления! Из всех форм правления монархическая — самая лучшая, она больше других благоприятствует и оберегает тайное воображение и невинные безумства тех, кто ведет приватную жизнь. Лишь демократия, эта самая тираническая форма правления, обязывает каждого к позитивному участию, о чем частенько напоминают в наше время уже всяческие общества и генеральные собрания. Разве это тирания, когда кто-то один хочет править, а всем остальным дает свободу? Нет, тирания — это когда все хотят править и в придачу обязывают каждого принимать участие в этом правлении, даже того, кто самым настойчивым образом возражает против того, чтобы иметь дело с правлением.

Для писателя его воображаемый читатель, будучи бесшумной фикцией и совершенно приватным удовольствием, не имеет касательства ни к какому третьему лицу. Пусть это прозвучит как гражданская апология и будет сказано в защиту того, что не нуждается ни в какой защите, так как благодаря тишине избегает нападения: невинное и позволительное, но все же, быть может, незаслуженно отвергнутое и недооцененное удовольствие иметь воображаемого читателя, наслаждение бесконечностью, чистейшее выражение свободы мысли, именно потому что оно отказывается от свободы выражения. Честь и хвала такому читателю, мне даже думается, что я не в состоянии достойным образом обращаться к нему; каждый, кто с ним общался, определенно не станет отрицать, что он в абсолютном смысле самый приятный из всех читателей. Он понимает тебя за один раз и шаг за шагом, он имеет терпение не перепрыгивать промежуточные предложения[502] и не спешить от утковой нити эпизода к основе, представленной в содержании, он столь же вынослив, как и автор, он может понять, что понимание — это отозвание назад, достижение понимания с ним как единственным читателем и есть как раз отозвание книги назад, он может понять, что написать книгу и отозвать ее назад — это нечто иное, нежели бросить ее писать, что написать книгу, которая не притязает на значимость для кого-то, — это все-таки нечто иное, нежели оставить ее ненаписанной; и хотя он всегда подстраивается под тебя и никогда не противоречит, ты все же можешь испытывать к нему большее уважение, чем к шумящим оппонентам целого читального салона, но тогда и говорить с ним можно совершенно доверительно.

Мой дорогой читатель! Позволь мне сказать это самому: меньше всего я могу назвать себя человеком, который чертовски одарен в философии и призван создать некое новое направление; я бедный единичный экзистирующий человек со здоровыми, естественными способностями, не лишенный известной диалектической сноровки и не совсем далекий от учебы. Но я прошел испытание жизнью, в ее casibus, и смело апеллирую к своим страданиям, не в апостольском понимании, как делу чести — потому что таковые слишком часто были результатом самонаказания, — но апеллирую к ним как к своим учителям и делаю это с большим пафосом, чем Стиготиус[503], когда он обращается ко всем университетам, в которых учился и диспутировал. Я упорствую в определенной откровенности, которая запрещает мне повторять, словно попугай, то, что я не могу понять, и приказывает отказаться от ссылок на Гегеля, причиняя мне боль в моей оставленности, за исключением отдельных фрагментов, что ведь то же самое, что отречься от узнаваемости, которой добиваются, присоединяясь к нему, тогда как я остаюсь — что, как я сам признаю, бесконечно мало — исчезающим незаметным атомом, каковым является каждый единичный человек; в откровенности, которая снова и снова утешает меня и вооружает необычайным чувством комического и известной способностью делать смешным то, что смешно, — ибо довольно странным образом то, что не смешно, я тоже не могу сделать смешным, для этого, видимо, нужны