Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

все труднее и труднее сохранять страсть веры. Конечно, если бы христианство было субтильной доктриной (в прямом понимании), тогда образование оказывало бы ему прямую помощь, однако же в том, что касается экзистенциального сообщения, акцентирующего парадоксальность экзистирования, образование оказывается полезно лишь тем, что усугубляет трудности еще больше. Итак, что касается того, чтобы стать и оставаться христианином, в этом отношении образованные люди обладают в высшей степени ироническим преимуществом перед ограниченными людьми, а именно: тем преимуществом, что для них это труднее. Но здесь снова забыли качественную диалектику и захотели, сравнивая и подсчитывая, создать прямой переход от образования к христианству. Поэтому с годами внутренней работы будет только прибавляться, вдоволь нагружая христианина, который не является миссионером, — но занят он будет не спекулированием, а работой над тем, чтобы оставаться христианином; в девятнадцатом столетии стать христианином именно что не сделалось легче, чем это было первоначально, наоборот, сделалось труднее, особенно для образованных, и год от года будет делаться еще более трудным. Перевес разума у образованного человека, его направленность на объективное будут вызывать в нем постоянное сопротивление тому, чтобы стать христианином, а сопротивление — это грех разума: половинчатость. Если христианство однажды изменило облик мира, одержав победу над грубыми страстями непосредственности и облагородив государства, то в образовании оно найдет себе столь же опасного противника. Но если здесь должна вестись борьба, то таковая должна вестись, естественно, внутри острейших определений рефлексии. Абсолютный парадокс будет утверждать себя, потому что в отношении абсолюта больший разум продвигается не дальше, чем меньший разум; нет, они идут одинаково далеко: исключительно одаренный — медленно, ограниченный — быстро. — Пускай тогда другие восхваляют образование самым непосредственным образом, что ж, хорошо, пускай восхваляют, но я тоже, однако, хочу его восхвалять, потому что оно весьма затрудняет становление христианином. Я ведь друг трудностей, в особенности юмористического свойства: когда самый образованный, после того как он приложил величайшие усилия, по существу продвигается не далее, чем самый ограниченный человек.

Ведь и самый ограниченный человек может все-таки стать христианином и оставаться таковым; но поскольку у него не было масштабного разума, да и жизненные обстоятельства направили его внимание вовне, он был освобожден от тех утомительных трудов, в коих образованный сохраняет свою веру, ведя все более и более напряженную борьбу за нее, поскольку образование прибавляет в весе. Именно потому, что стать и оставаться христианином это и есть высочайшее, задача не может заключаться в том, чтобы рефлексировать на предмет христианства; задача лишь в том, чтобы посредством рефлексии усиливать пафос, с которым человек продолжает быть христианином.

Вокруг этого и вращалась вся книга, первая часть которой представила объективное понимание того, что такое стать или быть христианином, вторая часть — субъективное.

В объективном плане становление или бытие христианином определяется следующим образом:

1. Христианин — это тот, кто принимает учение христианства. Но если именно учение является тем, что в последней инстанции должно решать, является ли человек христианином, тогда внимание мгновенно обращается вовне, чтобы узнать, что представляет собой учение христианства вплоть до мельчайшей детали, ибо это Что должно будет решить, не что такое христианство, но являюсь ли я христианином. — В то же самое мгновение вступает в силу ученое, озабоченное, боязливое противоречие аппроксимирования. Аппроксимация может продолжаться сколь угодно долго, и в силу этого совершенно предается забвению решение, благодаря которому индивидуум становится христианином.

Этот щекотливый момент был устранен посредством той предпосылки, что в христианском мире каждый является христианином, мы все, таким образом, являемся так называемыми христианами. При такой предпосылке дело с объективными теориями идет намного лучше. Мы все — христиане. Библейская теория должна лишь объективно отслеживать, что же такое христианство (а мы ведь все христиане, и считается, что именно объективное должно сделать нас таковыми, то объективное, которое мы прежде должны узнать, мы, т. е. христиане, — потому что не будь мы христианами, избранный здесь путь никогда не приведет нас к тому, чтобы таковыми стать). Церковная теория полагает, что мы христиане, но теперь мы должны объективно удостовериться в том, что значит, собственно, христианское, чтобы уметь защититься от турков, русских и римского гнета[494] и мужественно отстоять христианство, позволяя нашему времени словно бы образовать мост в неслыханное будущее, которое уже мерцает вдали. Это сплошная эстетика; христианство — это экзистенциальное сообщение, и задача заключается в том, чтобы стать христианином или оставаться таковым, самое же опасное заблуждение — быть настолько уверенным в том, что ты христианин, чтобы взяться защищать все христианство от турков, вместо того чтобы защищать веру в себе от иллюзии относительно турков.

2. Люди говорят: нет, не всякое принятие христианского учения делает из человека христианина. Особое значение здесь имеет усвоение, тот факт, что человек усваивает это учение и держится его совершенно иначе, чем чего-то другого, что он хочет жить и умереть в нем, готов рискнуть ради него всей своей жизнью и т. д.

Это уже как будто бы нечто. Категория «совершенно иначе» является между тем довольно посредственной категорией, и вся эта формула, в которой предпринята попытка более субъективно определить, что значит быть христианином, — это какое-то ни то ни сё: некоторым образом она уходит от трудности, связанной с рассеиванием и обманом аппроксимации, но ей не хватает категориального определения. Пафос усвоения, о котором здесь идет речь, — это пафос непосредственности; с таким же успехом можно сказать, что вдохновенный влюбленный относится так к своей любви: держится ее и усваивает ее совершенно иначе, чем что-либо другое, хочет жить и умереть в ней, готов ради нее на все. Таким образом, в том, что касается внутренности, здесь, следовательно, нет сущностной разницы между влюбленным и христианином, и тогда нужно снова возвращаться к Что, которое составляет учение, и мы снова оказываемся под номером 1.

Т. е. все дело в том, что сам пафос усвоения в верующем должен быть определен таким образом, чтобы он не мог быть спутан ни с каким другим пафосом Это, более субъективное, понимание право как раз в том, что решающим является именно усвоение, но оно неправо в своем определении усвоения, которое не содержит никакого специфического отличия от любого другого непосредственного пафоса.

Этого не происходит и тогда, когда усвоение определяют как веру, но сразу же снова ориентируют ее в направлении понимания, так что вера становится некой промежуточной функцией, благодаря которой человек временно держится того, что должно стать предметом понимания, промежуточной функцией, которой должен довольствоваться убогий народ и глупые люди, в то время как приват-доценты и толковые головы идут дальше. Опознавательным знаком того, что ты христианин (знаком веры),