Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

затем совершенно спокойно примет решение использовать свой разум для того, чтобы понять, что значит наисмышленнейшее, чтобы затем уже не придерживаться его. Здесь нет прямой аналогии, потому что для подобного этика нет никакого страдания в таком противостоянии разуму; его вдохновенное действие говорит все же о разумном понимании бесконечного, и он порывает лишь со смышленой убогостью; в нем нет никакого разрыва и никакого страдания от разрыва. Но верующий, который верит, т. е. верит вопреки разуму [475], принимает тайну веры с полной серьезностью и не кокетничает с пониманием, а принимает во внимание, что любопытствующее всматривание — это неверие, которое предает задачу.

Диалектическая сторона проблемы требует мышления-страсти — не для того, чтобы понять ее, а чтобы понять, что должно означать такое порывание с разумом, мышлением и имманентностью, чтобы затем потерять позади себя последнюю опору имманентности, вечность, и, будучи помещенным в экстремум экзистенции, экзистировать в силу абсурда.

Как уже было сказано, этой диалектической стороной особенно занимались Крохи; я буду более краток и, ссылаясь на них, лишь попытаюсь, насколько это возможно, суммировать все сказанное там еще определеннее.

1. Диалектическое противоречие, которое состоит в следующем разрыве: ожидать вечного блаженства во времени в силу отношения к чему-то другому во времени

В этом противоречии подчеркивается парадоксальность экзистенции, и различение здешнего и тамошнего получает абсолютное определение в силу того, что подчеркивается парадоксальность экзистенции, поскольку само вечное возникло в некий момент времени. Нужно всегда помнить, что я не берусь разъяснять проблему, но лишь выдвигаю ее.

Постижение различения «здешнего и тамошнего» является решающим для любого экзистенциального сообщения. Спекуляция абсолютно снимает его (это различение является выражением принципа противоречия) в чистом бытии; это снятие выражает опять-таки то, что спекуляция не является экзистенциальным сообщением, что делает ее сомнительной, коль скоро она намерена разъяснить экзистенцию. Религиозность А, которая не является спекуляцией, но все-таки спекулятивна, рефлексирует над этим различением, рефлексируя над экзистированием, однако решающее определение сознания вины остается все же внутри имманентности. Парадоксально-религиозное определяет это различение абсолютным образом, посредством акцентирования парадоксальности экзистирования. Именно в силу того, что вечное возникло в некий момент времени, экзистируюший индивидуум приходит не к тому, чтобы во времени относиться к вечному или обдумывать это свое отношение (это А), но к тому, чтобы во времени относиться к вечному во времени; таким образом, отношение осуществляется внутри времени, и это отношение противится всякому мышлению, рефлексируют ли при этом на предмет индивидуума или на предмет Бога.

Постижение различения Здешнего и Тамошнего является в основе своей постижением экзистирования, и вокруг этого сосредоточиваются снова-таки отличия, если следить за тем, что христианство — это не учение, а экзистенциальное сообщение. Спекуляция отворачивается от экзистенции, «экзистировать» становится для нее «отэкзистировать»[476] (прошедшим), экзистенция — исчезающим и подвергающимся снятию моментом в чистом бытии вечного. Спекуляция как абстракция никогда не может стать одновременной с экзистенцией и потому не может постичь экзистенцию как экзистенцию, но постигает ее лишь задним числом. Именно это и объясняет, почему спекуляция мудро держится в стороне от этики и почему становится смешно, если она берется за таковую. Религиозность А акцентирует экзистирование как действительность, и вечность, которая несет на себе все в лежащей в основании имманентности, исчезает таким образом, что позитивное узнается по негативному. Для спекуляции экзистенция исчезла, и есть лишь чистое бытие; для религиозности А есть лишь действительность экзистенции, и все-таки вечное постоянно скрывается ею и скрыто присутствует. Парадоксально-религиозное устанавливает абсолютное противоречие между экзистенцией и вечным; ибо то, что вечное имеет место в определенный момент времени, является как раз выражением того, что экзистенция лишается сокрытой имманентности вечного. В религиозности А вечное — это ubique et nusquam, но оно скрывается действительностью экзистенции; в парадоксально-религиозном вечное занимает определенное место, и именно это является разрывом с имманентностью.

Во втором разделе, гл. 2, было сказано, что наше время забыло, что такое экзистирование и что такое внутренность, чем и объясняется характерное для спекуляции превратное понимание христианства. Религиозное — это, конечно же, экзистирующая внутренность, и в соответствии с углублением этого определения повышается религиозность, и парадоксально-религиозное является последним пределом.

Любое постижение экзистенции получает свое место в соответствии с определением диалектической интериоризации индивидуума. Теперь же, исходя из того, что уже было сказано об этом в данном сочинении, я лишь повторю, в напоминание, что спекуляция остается, естественно, вне игры, потому что, будучи объективной и абстрактной, она безразлична по отношению к такому определению, как экзистирующий субъект, и в принципе имеет дело с чистым человеком; тогда как экзистенциальное сообщение понимает под ипит нечто другое, когда звучит unum noris omnes, понимает нечто другое под словами «самого себя», когда звучит «познай самого себя», оно понимает под всем этим действительного человека и показывает тем самым, что оно не занимается анекдотическими различиями между Пером и Паулем. — Если индивидуум недиалектичен в самом себе и имеет свою диалектику вне самого себя, тогда мы имеем дело с эстетическими постижениями. Если индивидуум диалектически обращен вовнутрь самого себя, самоутверждаясь, — таким образом, следовательно, что последнее основание не становится диалектичным в самом себе, поскольку лежащая в основании самость используется для того, чтобы преодолеть и утвердить саму себя, тогда мы имеем дело с этическим постижением. Если индивидуум диалектически обращен вовнутрь в самоуничижении перед Богом, тогда мы имеем дело с религиозностью А. Если индивидуум парадоксально-диалектичен, если он уничтожает любой остаток исходной имманентности и обрывает любую связь, если индивидуум помещен в экстремум экзистенции, тогда мы имеем дело с парадоксально-религиозным. Эта парадоксальная внутренность является величайшей из возможных, потому что даже самое диалектичное определение, если оно все же остается внутри имманентности, имеет как бы возможность увернуться, отпрыгнуть, попятиться в вечное позади себя, так, словно бы не все было вложено. Но разрыв делает внутренность величайшей из возможных [477].

В соответствии с постижением экзистирования получают свое место и различные экзистенциальные сообщения. (Спекуляция, будучи абстрактной и объективной по своему характеру, совершенно отворачивается от экзистирования и внутренности и, поскольку христианство даже подчеркивает парадоксальность экзистирования, является самым грандиозным превратным пониманием христианства.) Непосредственность, эстетическое, не находит никакого противоречия в экзистировании; экзистирование — это одно, противоречие — нечто другое, что приходит извне. Этическое находит противоречие, но внутри самоутверждения. Религиозное А постигает противоречие как страдание в самоуничижении, однако же все это происходит внутри имманентности; при этом, этически акцентируя экзистирование, оно мешает экзистирующему абстрактно пребывать в имманентности или стать абстрактным вследствие желания оставаться в имманентности. Парадоксально-религиозное порывает с имманентностью и превращает экзистирование в абсолютное противоречие не внутри имманентности, но в противоположность имманентности. Нет