Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Юмор тотальным образом рефлексирует на предмет сознания вины и потому он более истинен, нежели любое компаративное соизмерение и пренебрежение. Однако в шутке глубокомысленное отзывается назад, совершенно так же, как это было прежде при понимании страдания. Юмор постигает тотальное, но как раз тогда, когда он должен взяться за объяснение, он сам становится нетерпеливым и все отзывает назад: «это обещает быть слишком пространным и заходящим слишком глубоко, потому я все отзываю назад и возвращаю деньги». «Мы все виновны, — сказал бы юморист, — мы падаем многократно и распадаемся на множество частей, все мы, кто принадлежит тому виду животных, который получил название “человек” и который у Бюффона [459] описывается так...». После чего могла бы следовать чисто естественноисторическая дефиниция. Контраст достигает здесь своей наивысшей точки: контраст между индивидуумом, который в вечном припоминании обладает тотальностью сознания вины, и экземпляром некоего вида животных. Поэтому здесь нет и никакой аналогии со свойственной человеку метаморфозой развития, постольку, поскольку он претерпевает наивысшее превращение: подводится под абсолютное определение духа. Растение на стадии ростка представляет собой то же, чем оно по сути станет в своей развитой форме, так же и с зародышем животного, но не так с ребенком, из чего ведь и следует, что в каждом поколении, наверняка, есть многие, кто никогда не подводит себя под определение духа в абсолютном смысле[460]. Впрочем, юмористический переход от индивидуума к виду животных — это возвращение назад к эстетическим определениям, и никоим образом не в этом заключается свойственное юмору глубокомыслие. Тотальность сознания вины в единичном индивидууме, который предстает перед Богом и относится к вечному блаженству, — это религиозное. Именно на предмет этого рефлексирует юмор, но опять отзывает все назад. С религиозной точки зрения вид является более низкой категорией, чем индивидуум, и находить себе оправдание в виде — это отговорки [461].

Юмор совмещает вечное припоминание вины со всем, но сам не относится в этом припоминании к вечному блаженству. Теперь мы стоим у сокрытой внутренности. Вечное припоминание вины не может быть выражено вовне, внешнее несоразмерно этому, потому что любое выражение вовне делает вину конечной. Однако вечное припоминание вины, которое присуще сокрытой внутренности, не является все же и отчаянием, так как отчаяние — это всегда нечто бесконечное, вечное, тотальное в мгновение нетерпения, и любое отчаяние является своего рода яростью. Нет, вечное припоминание — это знак отношения к вечному блаженству, оно предельно далеко от того, чтобы быть прямым знаком, однако же его всегда достаточно для того, чтобы воспрепятствовать шараханиям отчаяния.

Юмор обнаруживает комическое, совмещая тотальную вину с любой релятивностью, имеющей место между одним человеком и другим. Комическое заключается в том, что тотальная вина является тем основанием, на котором держится вся эта комедия. Т. е. если бы в основании релятивного лежала сущностная невиновность или доброта, в этом не было бы ничего комического, потому что нет ничего комического в том, чтобы внутри позитивного определения определять некое Больше или Меньше. Но если релятивность покоится на тотальной вине, тогда некое Больше или Меньше покоится на том, что меньше, чем ничто, а это и есть противоречие, которое вскрывается комическим. В той мере, в какой деньги действительно что-то собой представляют, релятивность между более богатыми и более бедными не имеет комического характера, но если это подобие денег, наличие релятивности является комичным. Если в основании беспокойной беготни лежит возможность избежать опасности, эти усилия не будут выглядеть комичными, но если, напр., это происходит на тонущем корабле, то во всей этой сутолоке будет нечто комичное, потому что, несмотря на все движение, человек не двигается с места, где его ждет гибель.

Сокрытая внутренность тоже должна открывать комическое и делать это не благодаря тому, что религиозный человек отличается от других, а благодаря тому, что он, хотя и будучи крайне обременен взваленной на него ношей вечного припоминания вины, является таким же, как другие. Он открывает комическое, но поскольку в вечном припоминании он постоянно относится к вечному блаженству, комическое является чем-то постоянно ускользающим.

Вставка между А и Б

Изложенная проблема (ср. второй раздел, гл. 4) имела экзистенциальный характер и в качестве таковой была патетически-диалектической. Первая, патетическая, глава (А), с которой мы имели дело, была посвящена отношению к вечному блаженству. Теперь нужно перейти к диалектической главе (Б), которая является решающей для всей проблемы в целом. Ибо религиозность, которая до сих пор обсуждалась и которая впредь ради краткости будет выступать под именем «религиозность А», не является специфически христианской. С другой стороны, диалектическое носит решающий характер лишь постольку, поскольку совмещается с патетическим, давая рождение новому пафосу.

Как правило, люди не обращают внимания на обе эти части одновременно. Религиозное выступление хочет репрезентировать патетическое и поставить крест на диалектическом и потому, каким бы благорасположенным оно ни было, нередко представляет собой некий сумбурный пафос из всего подряд — эстетики, этики, религиозности А и христианства, — являясь, таким образом, иногда самопротиворечивым, «однако, содержа в себе при этом прекрасные места», особенно прекрасные для того, кто должен согласно этому действовать и экзистировать. Диалектическое мстит за себя, скрыто и иронично высмеивая жесты и высокие слова и, прежде всего, вынося свой иронический приговор религиозному выступлению, а именно: это вполне можно слушать, но невозможно делать[462]. Наука берется позаботиться о диалектическом и с этой целью переводит его в медиум абстракции, из-за чего проблема снова упускается, ибо речь идет об экзистенциальной проблеме, — подлинная диалектическая трудность исчезает, находя разъяснение в медиуме абстракции, которая отворачивается от экзистенции. Если это сумбурное религиозное выступление предназначено для чувствительных людей, которые быстро потеют и пропотевают, тогда спекулятивное понимание — для чистых мыслителей; но ни одно из них не предназначено для действующего и, в силу этого действования, экзистирующего человека.

Нужно все-таки точнее определить различие между патетическим и диалектическим, так как религиозность А никоим образом не является недиалектической, но она не является парадоксально диалектической. Религиозность А — это диалектика интериоризации; это отношение к вечному блаженству, которое ничем не обусловлено, но является диалектической интериоризацией отношения, следовательно, обусловлено только интериоризацией, каковая имеет диалектический характер. Напротив, религиозность Б, как она будет называться в будущем, или парадоксальная религиозность, как она называлась до сих пор, или религиозность, у которой диалектическое стоит на втором месте, выдвигает условия, причем таким образом, что условия заключаются