Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

угодно, только не христианскими, христианство ли это тогда? Или когда кто-то (ср. первый раздел, гл. 2) заявляет в своем выступлении, что человек не должен иметь никаких учеников, а кто-то другой выступает как приверженец этого учения, не происходит ли между ними недоразумение, несмотря на все заверения приверженца относительно его восхищения и того, насколько всецело усвоил он... недоразумение? Опознавательный знак христианства — это парадокс, абсолютный парадокс. Как только так называемая христианская спекуляция снимает парадокс и превращает это определение в некий момент, все сферы оказываются перепутаны.

Более низким пониманием вины является тогда всякое понимание, которое не совмещает вину и отношение к вечному блаженству с помощью вечного припоминания, но благодаря памяти совмещает вину и нечто более низкое, нечто компаративное (его собственную случайность или случайность других), и позволяет забвению проступить между частностями вины. Это делает жизнь легкой и непринужденной, как жизнь ребенка, поскольку ребенок обладает большой памятью (направленной вовне), но никаким припоминанием, в предельном случае — мгновенной внутренностью. Всегда остается вопрос, как много найдется людей, которые в итоге целиком и полностью держат себя в определении духа; такой вопрос остается, ничего большего я не говорю, ибо ведь вполне возможно, что мы все делаем это, поскольку сокрытая внутренность является именно сокрытой. Совершенно определенно тогда лишь одно: этот вопрос вовсе не идентичен вопросу о способностях, степенях, искусности, познаниях и т. д. Самый ничтожный человек может держать себя абсолютным образом в определении духа и делать это столь же благополучно, как и одаренный человек, потому что одаренность, познания, талант — это все-таки Что, тогда как абсолютность духовного отношения — это Как по отношению к тому, чем является человек, будет ли это что-то большое или маленькое.

Более низким пониманием вины является всякое понимание, которое лишь в отдельные моменты хочет совмещать вину и представление о вечном блаженстве, напр. по воскресеньям или на ранней проповеди в новогоднее утро, натощак, и затем быть свободным всю неделю или весь год напролет.

Более низким пониманием вины является любое опосредование, так как опосредование постоянно освобождает от абсолютного отношения к абсолюту и дает ему исчерпать себя в дробных предикатах — в том же смысле, в каком ассигнация достоинством в сто ригсдалеров — это лишь столько-то и столько-то единиц. Однако абсолютное отношение является абсолютным именно в силу обладания Своим для самого себя, благодаря отношению к абсолюту, сокровищу, которым можно обладать только целиком и которое невозможно разменять. Опосредование освобождает человека от погружения в определение тотальности и придает ему, его вине, его страданию от наказания внешнюю направленность, так как лозунг опосредования и его избавление состоят в том, что внешнее — это внутреннее, а внутреннее — это внешнее, благодаря чему абсолютное отношение индивидуума к абсолюту упраздняется.

Коль скоро мы имеем дело с более низким пониманием вины, то каждому такому пониманию соответствует воздаяние, являющееся более низким, нежели то более высокое понимание, каковое представляет собой вечное припоминание и каковое поэтому не принимает никакого воздаяния, в то время как лежащая в основании имманентность, в рамках которой имеет место диалектическое, является предчувствуемой возможностью.

Более низким воздаянием является гражданское понятие наказания. Это понятие отвечает той или иной вине и посему находится совершенно вне определения тотальности.

Более низким воздаянием является эстетически-метафизическое понятие возмездия. Возмездие внешне диалектично; оно следует из внешнего порядка вещей, или природной справедливости. Эстетическое — это неоткрытая внутренность, поэтому то, что есть или должно быть внутренностью, будет показывать себя внешним образом. Это подобно тому, как в трагедии герой минувшего времени показывается спящему как дух: зритель должен видеть дух, хотя то, что он показывается, является внутренностью спящего. Так же и с сознанием вины: внутренность становится внешностью. Как раз поэтому фурий можно было видеть, однако именно эта их видимость делала внутренность менее ужасной и именно по причине этой видимости для них была граница: фурии не смели войти в храм. Если же сознание вины берется даже просто как угрызения совести в связи с какой-то отдельной виной, то именно эта сокрытость и будет как раз чем-то ужасным, потому что никто не может видеть угрызений совести и таковые переступят через любой порог. Однако видимость фурий аллегорически выражает соизмеримость между внешним и внутренним, в силу чего сознание вины делается конечным и воздаяние заключается во временном претерпевании наказания, а примирение — в смерти, и все заканчивается грустным возвышением, каковым является облегчение, облегчение смерти, связанное с тем, что все прошло и не было никакой вечной вины.

Более низким воздаянием является любое самопокаяние[454], не только потому что оно самодельное, но и потому что даже самое вдохновенное покаяние, поскольку оно добивается соразмерности с виной, тем самым делает ее конечной, тогда как его заслуга состоит в том, что она внутренне обнаруживает вину, которая ускользает от внимания не только полиции, но даже и Немезиды. Здесь имеет силу то же, что было сказано относительно монастырского движения Средневековья: почтительность перед покаянием Средневековья. Это все-таки была детская и воодушевленная попытка в чем-то великом, а тот, кто не может как-то освоиться в Средневековье и действительно может превозносить забвение и бездумность и «посмотрите на моего ближнего» как нечто более истинное, тот, должно быть, утратил всякую фантазию и в силу исключительной понятливости стал настолько же благим, насколько и совершенно тупым. Если покаяние Средневековья и было неистинным, то это была волнующая и вдохновенная неистина, поэтому даже если забвение и бездумность и не повинны в том неистинном представлении о Боге, согласно которому он должен был находить удовольствие в том, что человек занимается самоистязанием, то ведь, пожалуй, еще более ужасающим в своей неистине является то, когда Богу, если я смею так говорить, позволено играть свою роль где-то по ту сторону и утешаться тем, что человек ни разу не был осужден и что он даже является директором бала в клубе. Средневековье же, как я бы сказал, напротив, позволяет Богу играть вместе с нами; разумеется, представления при этом довольно детские, но Бог, тем не менее, абсолютно с нами. Давайте проведем мысленный эксперимент: возьмите человека, который совмещает свою вину с представлением о вечном блаженстве, который, следовательно, тем самым уединяется с самим собой, с виной и Богом (в этом заложено нечто истинное по сравнению с любой компаративной хлопотливостью и беззаботностью в косяке сельди[455]), представьте себе его отчаянные размышления о том, не может ли он все-таки что-то придумать в качестве воздаяния за свою вину; представьте себе эту нужду изобретательности — нельзя ли все-таки придумать что-то такое, что снова могло бы