Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Приоритет тотальной вины — это не эмпирическое определение, не summa summarum, потому что определение тотальности никогда не возникает нумерически. Тотальность вины возникает для индивидуума в силу совмещения своей вины — даже если она лишь одна-единственная, даже если она самая незначительная из всех — с отношением к вечному блаженству. Вот почему мы начали с того, что сознание о вине — это решающее выражение для отношения к вечному блаженству. Тот, кто не относится к вечному блаженству, никогда не приходит к тому, чтобы постичь самого себя тотально, или сущностно, виновным. Самой ничтожной вины, пускай даже индивидуум становится с этих пор ангелом, достаточно, если она совмещается с отношением к вечному блаженству, ибо такое совмещение дает качественное определение. А в таком совмещении и заключается всякое углубление в экзистенцию. Вины, воспринимаемой компаративно, относительно, перед человеческим судом, на основании памяти (вместо припоминания вечности), одной вины (коллективно понятой) для этого никоим образом недостаточно, равно как и суммы всех из них. Затруднение связано с тем, что это как раз неэтично — если твоя жизнь всецело принадлежит компаративному, относительному, внешнему, и в качестве последней инстанции для тебя выступает полицейский суд, согласительная комиссия, газета или кто-то из знати провинциального городка, или же чернь столичного города.

У старых ортодоксальных теологов, там, где они отстаивают вечность адского наказания, можно прочитать определение, что подобного рода наказание требует размер греха, а размер греха определяется опять же тем, что это грех против Бога. Наивным и обращающим опять же вовне здесь является то, что все представляется таким образом, словно есть правосудие, суд, третья сторона, которая слушает и голосует в деле между Богом и человеком. Таким образом, всегда остается доля наивности и внешней направленности, пока некая третья сторона ведет речь о том, что сущностным образом касается индивидуума в его изоляции перед Богом. Все наивное и внешнее совершенно исчезает, как только сам индивидуум совмещает представление о Боге и представление о своей вине, будь та даже довольно маленькой, — нет, стоп, этого индивидуум не знает, ибо это ведь является чем-то компаративным, что уводит с пути. Поскольку представление о Боге тоже вступает в силу, определение вины превращается в определение качества. Будучи же совмещенной с компаративным как измерительной шкалой, вина становится определением количества; перед лицом абсолютного качества вина как качество становится диалектичной [446] [447].

Детскость и компаративное сознание вины узнаваемы по тому, что они не постигают требования экзистенции: совмещать. Так, детскость, если говорить о мышлении, узнаваема по тому, что она мыслит лишь от случая к случаю, в связи с тем или иным поводом, и затем опять переходит к чему-то другому, по тому, что в своей основе она не несет какую-то одну мысль, а имеет много мыслей. Что касается сознания вины, то детскость полагает, что сегодня, напр., человек виновен в том-то и том-то, после чего проходит восемь дней, когда он не был виновен, но затем, на девятый день, дело снова принимает плохой оборот. Компаративное сознание вины узнаваемо по тому, что измерительную шкалу оно находит вне себя; и когда пастор по воскресеньям использует очень большую мерку (не меряя все-таки по мерке вечности), сравнивающему кажется ужасным то, в чем он повинен; в хорошем обществе по понедельникам все это уже не кажется ему настолько скверным, и, таким образом, внешнее отношение продолжает определять совершенно различное понимание, которое, несмотря на вариации, все же упускает одно: сущностное определение вечности.

Итак, сущностное сознание вины — это максимально возможное углубление в экзистенцию и одновременно выражение того, что экзистирующий относится к вечному блаженству (детское и компаративное сознание вины относится к самому себе и к компаративному), выражение этого отношения посредством выражения рассогласования [448]. Однако же, каким бы решающим ни было сознание, все-таки именно отношение всегда является носителем рассогласования[449], разве что экзистирующий не может схватиться за это отношение, поскольку между ними постоянно становится рассогласование как выражение этого отношения. Но, с другой стороны, они все же не отталкиваются друг от друга (вечное блаженство и экзистирующий) таким образом, чтобы устанавливался разрыв как таковой, напротив, только благодаря тому что они удерживаются вместе, рассогласование повторяется в качестве решающего сознания о вине, не той или этой вине, но вине в ее сущностном понимании.

Это означает, что сознание вины, которое по сути своей лежит еще все-таки в имманентности, отличается от сознания греха [450]. В сознании вины именно один и тот же субъект, удерживая вместе вину и отношение к вечному блаженству, становится сущностно виновным, но тождество субъекта все же таково, что вина не делает из субъекта кого-то другого, что было бы выражением разрыва. Однако разрыв, из которого проистекает парадоксальное акцентирование экзистенции, не может вклиниться в отношение между экзистирующим и вечным, так как вечное повсюду охватывает экзистирующего и поэтому рассогласование остается внутри имманентности. Если же должен установиться разрыв, тогда вечное само будет определяться как нечто временное, как имеющее место во времени, как историческое, в силу чего вечность окажется между экзистирующим, с одной стороны, и вечным во времени — с другой. Это — парадокс (на который уже указывалось ранее во втором разделе, гл. 2 и будет указано в последующем в разделе Б).

В религиозной сфере позитивное узнается по негативному, отношение к вечному блаженству узнается по страданию (§ 2); теперь негативное выражение делается еще сильнее; отношение узнается по тотальности сознания вины. По отношению к сознанию вины как опознавательному знаку страдание могло бы показаться прямым отношением (естественно, прямым не в эстетическом смысле, когда блаженство узнается по блаженству). Если угодно так выразиться, то сознание вины — это отталкивающее отношение. Однако же правильнее сказать: страдание — это прямая реакция отталкивающего отношения; сознание вины — отталкивающая реакция отталкивающего отношения, однако же, стоит заметить — все еще постоянно внутри имманентности, даже если экзистирующему постоянно возбраняется вести свою жизнь внутри таковой или быть sub specie aeterni, но он обладает имманентностью лишь в снятой возможности, причем не так, как снимают конкретное, чтобы найти абстрактное, а так, как снимают абстрактное, будучи в конкретном.

Сознание вины — это решающее выражение экзистенциального пафоса по отношению к вечному блаженству. Как только устраняют вечное блаженство, уходит, по сути, и сознание вины, или оно остается в рамках детских определений, которые находятся на одном уровне с оценками в аттестате школьника, или же становится гражданской самозащитой. Поэтому решающим выражением сознания вины является опять-таки сущностная непрестанность этого сознания, или вечное припоминание вины, поскольку таковая постоянно совмещается с отношением к вечному блаженству. Здесь,