Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

насколько это вообще возможно, так как эксперимент никого особо не задевает, говоря, что он религиозный человек, и никого не оскорбляет, отрицая, что он является таковым; эксперимент делает возможным, что никто не является таковым и что все таковы — за исключением тех, кого это не может оскорбить, поскольку они сами говорят, что не являются религиозными таким вот образом, говорят ли они это прямо, как я, или же косвенно, посредством того, что ушли дальше. Сюда следует причислить и неофита, которого оскорбило бы, если бы о нем сказали, что он является религиозным человеком такого рода, — а мой эксперимент не должен никого оскорбить. Он вполне допускает, что подобный неофит не является рыцарем сокрытой внутренности; это довольно легко узнать, потому что неофит довольно легко узнаваем. Подобно тому как существует безбожие, которое позволяет узнать себя и хочет быть узнанным, точно так же существует и похожая набожность, даже если нужно обращать внимание на то, в какой степени эта узнаваемость не коренится все-таки в том, что неофит, будучи одержим религиозным, болен, и поэтому узнаваемость является беспомощностью, от которой он сам страдает, пока религиозность в нем внутренне не сосредоточится более здоровым образом. Но там, где набожность хочет быть узнанной, устанавливается иное отношение. Благочестивое и в строжайшем смысле набожное выражение для богоотношения — это признать самого себя грешником; существует безбожие, которое хочет быть узнанным на основании упрямства, которое во всеуслышание отрицает свою греховность; но есть и другая сторона узнаваемости: когда трое неофитов ведут спор чести друг с другом о том, кто является наибольшим грешником, и затевают борьбу за такое достоинство, то это богобоязненное выражение становится для них мирским титулом.

В прошлом столетии лорд Шефтсбери выдвинул тезис, согласно которому смех является проверкой для истины[429], тезис, вызвавший к жизни некоторые исследования о том, насколько это соответствует действительности. В наше время гегелевская философия захотела отдать преимущество комическому, что могло бы показаться особенно забавным со стороны гегелевской философии, которая из всех философий, наверно, меньше всего была бы в состоянии выдержать удар с этой стороны. В обычной жизни люди смеются, если что-то делается смешным, и когда таким образом посмеялись, иногда говорят: все-таки безответственно — выставлять нечто подобное в смешном свете; но если это уже сделали смешным, то невозможно не рассказать эту историю дальше — естественно, присовокупляя в конце, когда уже посмеялись, наставительное придаточное предложение: безответственно — выставлять нечто подобное в смешном свете. Люди не замечают того, как это смешно, не замечают, что есть противоречие в инсценированной попытке действовать этически с помощью наставительного предложения, помещаемого в конце, — вместо того чтобы отказаться от предыдущего предложения. Что ж, если дело обстоит таким образом, если прогресс и распространение культуры и политики, а также совершенствование жизни содействуют развитию чувства комического, тогда преобладающее пристрастие к комическому является характерным для нашего времени, которое и в правильном, и в неправильном смысле, кажется, приветствует аристотелевское рассмотрение, делающее упор на чувстве комического как отличительном для человеческой природы[430], и тогда в религиозных выступлениях уже давно должно быть уделено внимание тому, как относится комическое к религиозному, ибо религиозное не имеет права игнорировать то, что так сильно занимает человеческую жизнь, что ежедневно вновь и вновь выступает в беседе, в обхождении с людьми, в письме, во всех модификациях воззрения на жизнь, — если только воскресные представления в церкви не должны быть своего рода отпущением грехов, где люди благодаря угрюмому благоговению в течение часа покупают разрешение на то, чтобы непринужденно смеяться в течение всей недели. Вопрос об оправдании комического, его отношении к религиозному, о том, не имеет ли само комическое оправданное значение в религиозном выступлении, сущностно важен для религиозной экзистенции в наше время, когда комическое повсеместно одерживает победу. Оханье и аханье по поводу этого высказывания доказывает лишь, в какой малой степени поборники религиозного, которое они, якобы, защищают, уважают это религиозное, так как значительно большим уважением перед религиозным было бы, очевидно, требование полноправно ввести его в повседневную жизнь, а не удерживать экзальтированным образом в воскресной дали.

Вопрос совершенно прост. Комическое присутствует на каждой стадии жизни (разве что позиция разная), потому что везде, где есть жизнь, есть противоречие, а где противоречие, там присутствует и комическое. Трагическое и комическое — это одно и то же, поскольку и то, и другое — противоречие, но трагическое — это страдающее противоречие, а комическое — безболезненное противоречие [431][432][433][434][435][436][437][438][439]. Тот факт, что нечто, рассматриваемое комическим восприятием как комическое, может причинить комической фигуре некое воображаемое страдание, ничего не меняет. Иначе, напр., было бы неправильно — воспринимать неугомонного человека на комический лад. Сатира тоже причиняет боль, но эта боль телеологически диалектична в направлении выздоровления. Разница между трагическим и комическим связана с тем, как противоречие относится к идее. Комическое восприятие выставляет противоречие, или дает ему стать явным, держа при этом выход in mente, почему оно и является безболезненным. Трагическое восприятие видит противоречие и отчаивается из-за отсутствия выхода. Отсюда следует, что это нужно понимать таким образом, что различные нюансы все-таки опять повинуются качественной диалектике сфер, которая кладет конец субъективному произволу. Если бы кто-то захотел сделать все комическим, ни на чем не основываясь, то было бы сразу же видно, что его комизм какой-то «не пойми откуда», потому что ему недостает привязки к какой-либо сфере; да и сам изобретатель выглядел бы комично с точки зрения этической сферы, поскольку и сам он как экзистируюший должен тем или иным образом иметь привязку к экзистенции. Если кто-то скажет, что раскаяние — это противоречие, ergo оно комично, то сразу же видно, что это нонсенс. Раскаяние принадлежит этико-религиозной сфере, следовательно, оно определено таким образом, что может обладать лишь чем-то более высоким, а именно — религиозным в самом строгом смысле. Но таковое ведь невозможно было бы использовать для того, чтобы сделать раскаяние смешным, ergo использовали бы нечто более низкое, и тогда, конечно, комическое было бы чем-то неоправданным или чем-то таким, что лишь химерическим образом могло оказаться чем-то более высоким (абстракция), а в таком случае и сам этот падкий на смех человек оказался бы комичен, подобно тому как оказались комичными спекулянты, став фантастическими и именно на этом пути получив наивысшее, — факт, который я уже и раньше частенько пытался использовать против них. Более низкое никогда не может сделать смешным более высокое, т. е. не может оправданным образом воспринять более высокое комически, не обладает силой сделать