Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

между экзистенциальными сферами в комическом высказывании; если отношение неправильное, комическое не оправдано; а комизм, который совершенно ни к чему не привязан, ео ipso не оправдан. Поэтому софистический подход в отношении комического имеет пристанище в ничто, в чистой абстракции, и посредством абстракции выражен у Горгия: уничтожать серьезность посредством комизма, а комизм — посредством серьезности (ср.: Аристотель, Риторика 3, 18). «Квиты», которым все заканчивается, — это полная мура, и легко обнаруживается то щекотливое обстоятельство, что экзистирующий человек превращается в фантастический х, ибо тот, кто хочет использовать этот прием, должен быть все-таки экзистирующим, а данный образ действий лишь делает его самого смешным, если использовать по отношению к нему ту же заклинательную формулу, которая использовалась прежде против спекулянтов: могу я иметь честь спросить, с кем я имею честь разговаривать, человек ли это и т. д. Т. е. Горгий приземляется со своим открытием в фантастической местности чистого бытия, ибо если он посредством одного уничтожает другое, тогда ничего не остается. Однако же Горгий скорее всего хотел отметить гениальность пронырливого адвоката, который побеждает, меняя оружие в зависимости от оружия противоположной стороны; но пронырливый адвокат не является оправданной инстанцией по отношению к комическому, ему придется очень долго ждать оправдания — и довольствоваться выгодой, которая, как известно, была излюбленным результатом всех софистов, — деньги, деньги, деньги, или то, что стоит с ними на одной доске.

В религиозной сфере, если таковая удерживается сугубо во внутренности, комическое является служебным элементом. Можно было бы сказать, напр., что раскаяние — это противоречие, ergo нечто комическое, но не для эстетического, не для конечного здравого смысла, который стоит ниже, не для этического, которое черпает свою силу в этой страсти, не для абстракции, которая фантастична и потому стоит ниже (намерение воспринимать раскаяние комически с этой позиции уже было ранее отклонено как бессмысленное), а для самого религиозного, которое знает средство против раскаяния, некий выход. Но это не так, религиозное не знает никакого средства против раскаяния, которое отворачивается от раскаяния, напротив, религиозное постоянно [444] использует негативное как сущностную форму; сознание греха является, таким образом, неотъемлемой частью сознания о прощении греха. Негативное не дается раз и навсегда, так, что затем приходит черед позитивного, но позитивное постоянно имеет место в негативном, а негативное является, соответственно, знаком, поэтому регулятивный принцип ne quid nimis здесь не применим. Когда религиозное воспринимается эстетически, когда в Средневековье отпущение грехов вымаливается за 4 шиллинга и считается, что тем самым дело улажено и люди хотят закрепить эту фикцию, — тогда раскаяние следует воспринимать комически, тогда раздираемый отчаянием комичен точно так же, как и неугомонный, если предположить, что у него есть 4 шиллинга, ибо выход так легок, а ведь в рамках этой фикции считается, что это и есть выход. Но вся эта галиматья — следствие того, что религиозное превратилось в фарс. Однако в той же мере, в какой негативное устраняют в религиозной сфере или устанавливают его раз и навсегда и этим довольствуются, в той же самой мере комическое, с полным на то правом, обращает свою силу против религиозного, поскольку религиозное стало эстетикой и при этом все-таки хочет быть религиозным.

Довольно часто можно найти примеры превратного стремления к тому, чтобы в совершенно смешном, суеверном смысле утвердить патетическое и серьезное в качестве некоего осчастливливающего универсального бальзама, так, как будто серьезность — это благо в себе и для себя или же нечто, что следует принимать без специального рецепта, поскольку все было бы хорошо, если бы только человек всегда был серьезен, даже если бы удивительным образом получалось так, что он никогда не был бы таковым в нужном месте. Нет, все имеет свою диалектику — диалектику, посредством которой, надо заметить, вопрос не становится софистически относительным (таково опосредование), но посредством которой абсолютное становится опознаваемым в качестве абсолютного в силу диалектического элемента. А посему патетичность и серьезность в неподобающем месте столь же сомнительны и опасны, да-да, именно столь же сомнительны и опасны, как и смех в неподобающем месте. Люди высказываются односторонне, говоря, что только глупец все время смеется, односторонне, потому что хотя и глупо — всегда смеяться, — однако же в данном случае односторонне — ставить печать глупости исключительно на злоупотреблении смехом, ибо глупость довольно-таки велика и губительна и тогда, когда она выражается в том, что человек всегда одинаково тупосерьезен.

3. Решающим выражением экзистенциального пафоса является вина. — Исследование движется назад, вместо того чтобы идти вперед. — Вечное припоминание вины является наивысшим выражением отношения сознания вины к вечному блаженству. — Более низкие выражения сознания вины и соответствующие формы воздаяния. — Самопокаяние. — Юмор. — Религиозность сокрытой внутренности

Диалектический читатель легко увидит, что исследование движется назад, вместо того чтобы идти вперед. В § 1 была поставлена задача: в одно и то же время относиться абсолютно к абсолютному телосу и релятивно — к релятивным. И как только нужно было к этому приступать, обнаружилось, что, прежде чем зайдет речь о реализации задачи, поставленной в § 1, нужно сначала преодолеть непосредственность, т. е. индивидуум должен умереть для нее. В § 2 страдание выступило сущностным выражением экзистенциального пафоса — страдание как умирание для непосредственности, страдание как знак отношения экзистирующего индивидуума к абсолютному телосу. В § 3 вина превращается в решающее выражение экзистенциального пафоса, и удаленность от задачи, поставленной в § 1, становится еще большей, но не таким образом, что задача забывается, а так, что исследование, имея ее перед глазами, углубляясь в экзистенцию, движется назад. В экзистенции все происходит именно так, и исследование пытается это воспроизвести. In abstracto и на бумаге дело продвигается легче. Там выдвигают задачу и позволяют индивидууму быть чем-то абстрактным, чем-то таким, что готово служить любым образом: стоит только поставить задачу — и все готово.

В экзистенции индивидуум — это конкретность, время конкретно, и даже если индивидуум размышляет, он этически ответствен за использование времени. Экзистенция — это не абстрактная спешная работа, а стремление и непрестанное «между тем»; даже в то мгновение, когда была поставлена задача, что-то уже ушло, поскольку экзистирование между тем продолжалось, и к началу приступили не сразу. Итак, дело движется назад: в экзистенции задача доводится до индивидуума, и как раз в тот момент, когда он хочет энергично и с размахом взяться за нее (что может быть сделано лишь in abstracto и на бумаге, потому что костюм абстрагирующегося, эти его просторные брюки, весьма отличается от костюма экзистирующего, от его стесняющего пиджака) и собирается приступить к делу, обнаруживается, что необходимо иное начало, начало неслыханного окружного пути, каковым является умирание для непосредственности; и