Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

другие! Снова отговорка, потому что тот, кто находится один на один с идеалом, вовсе не знает, лучше он или ничтожнее, чем другие. Итак, вполне возможно, что это вечное припоминание может привести к безумию или к смерти. Что ж, хорошо, теперь смотрите: человек не может долгое время держаться на хлебе и воде, но врач может оценить, как все должно быть организовано для единичного индивидуума, чтобы он, заметьте, не жил в итоге богачом, но его голодный паек был аккуратно рассчитан таким образом, чтобы как раз позволял ему жить. Именно потому, что экзистенциальный пафос — это пафос не мгновения, а длительности, экзистирующий, который воодушевлен в своем пафосе и, не будучи испорчен обычаями и нравами, не выискивает себе отговорок, сам будет стараться прийти к минимуму забвения, необходимого для того, чтобы выдержать, поскольку он ведь и сам обращает внимание на то, что мгновенное — это превратное понимание. Но поскольку в таком диалектизировании невозможно найти абсолютной определенности, он, несмотря на все напряжение, снова обретет сознание вины во всей его тотальности в силу того, что никогда не посмеет сказать по отношению к вечному блаженству, что он сделал все, на что он способен, чтобы удержать припоминание вины.

Понятие вины как определение тотальности сущностно принадлежит религиозной сфере. Как только им хочет заняться эстетическое, это понятие становится диалектическим, как счастье и несчастье, из-за чего все запутывается. С эстетической точки зрения диалектика вины такова: индивидуум невиновен, затем приходят вина и невиновность как чередующиеся определения в жизни, и вот индивидуум то оказывается виновен в том или другом, то является невиновным. Не было бы того или другого, индивидуум не оказался бы виновным; при других обстоятельствах тот, кто теперь считается невиновным, оказался бы виновным. Это pro et contra как summa summarum (следовательно, не отдельный случай виновности или невиновности внутри тотального определения вины) является предметом для судейского внимания, для интереса новеллистов, для городских сплетен и для медитации отдельного пастора. Эстетические категории легко узнаваемы, и вполне ведь можно употреблять имя Божье, слова «долг», «вина» и т. д., не говоря при этом этически или религиозно. Эстетическое заключается в том, что индивидуум становится по большому счету недиалектичным в самом себе. Он проживает 60 лет, оказывается трижды осужден и помещается под специальный надзор полиции; он проживает 60 лет и ему никогда не случалось быть осужденным, но слухи о нем доносят разные плохие истории; он проживает 60 лет и, право, является приятным человеком, — и что тогда? Узнаём ли мы тогда что-либо? Нет, зато мы получаем представление о том, как одна за другой человеческие жизни могут отойти в сплетни, если экзистирующий не обладает в самом себе внутренностью, которая является родным домом всем определениям тотальности.

Религиозное выступление по самой своей сути имеет дело с определением тотальности. Оно может использовать преступление, оно может использовать слабость, оно может использовать оплошность — короче, любой частный случай; но что отличает религиозное выступление как таковое, так это то, что от такой частности оно приходит к определению тотальности, совмещая частный случай с отношением к вечному блаженству. Ибо религиозное выступление всегда имеет дело с определением тотальности, причем не наукообразно (когда от частного отвлекаются), а экзистенциально, и посему занято тем, чтобы подвести единичного индивидуума через добро или зло прямо или косвенно под тотальное, не для того чтобы тот исчез в нем, а для того чтобы совместить его с ним. Если религиозное выступление лишь распространяется о частностях, если оно потчует то похвалой, то порицанием, к одним взывает encomio publico ornatos, других низвергает, то оно путает себя с торжественным объявлением экзаменационных оценок взрослым, разве что проходит без называния имен. Если религиозное выступление рассчитывает прийти на помощь полиции, метая громы и молнии против преступлений, которые избежали полицейского наказания, тогда опять же, в том случае если религиозный оратор мечет свои громы и молнии не в силу определения тотальности, а таковое само в себе настолько серьезно, что не нуждается в бурной и ожесточенной жестикуляции, Его Преподобие путает себя со своего рода полицейским помощником, которому подобало бы вышагивать с палкой и получать вознаграждения от магистрата. В повседневной жизни, в делах и хлопотах, в обхождении с людьми один виновен в том, другой — в этом, и так все и остается, но религиозное выступление имеет дело с внутренностью, где человека настигает определение тотальности. Определение тотальности — это религиозное, все же остальное, что имеет место вне его, является по сути иллюзией, в силу чего даже величайший преступник оказывается все-таки в основе своей невиновным, а добродушный человек — святым.

Вечное удержание вины, осуществляемое припоминанием, является выражением экзистенциального пафоса, наивысшим выражением, а посему даже более высоким, чем самое вдохновенное покаяние, которое снова намерено сделать вину благой [452]. Это удержание вины не может найти себе выражение в чем-то внешнем, в силу чего оно делалось бы конечным, поэтому оно принадлежит сокрытой внутренности. Здесь, как и везде, данное изложение никого не обижает: оно никого не обижает, говоря, что он религиозный человек, и тем самым выдавая, что он скрывает; оно никого не обижает, отрицая, что он является религиозным человеком, — ибо опознавательный знак в том-то и заключается, что это сокрыто и нет никого, кто мог бы что-либо заметить.

Я коснусь сейчас вкратце тех представлений о вине и соответствующих им представлений о воздаянии, которые стоят ниже, чем вечное припоминание вины, характерное для сокрытой внутренности. Поскольку в предыдущих параграфах я был довольно обстоятелен, то здесь я могу быть, вполне кратким, ибо то, что в предыдущих параграфах было показано как более низкое, и здесь должно снова показать себя в том же качестве. Как и везде, здесь тоже принимается во внимание только категория, и поэтому я берусь также за рассмотрение того, что, хотя часто и называется христианским, однако, будучи возведенным к категории, показывает, что не является таковым. Тот факт, что пастор, и даже пастор, облаченный в шелка, или же титулованный и вместе с действительными христианами в должном порядке крещеный христианин что-то намешивают, не может, пожалуй, превратить это «что-то» в христианство, — это возможно в такой же малой степени, в какой из того, что доктор пишет нечто на рецептурном бланке, следует факт, что написанное является лекарством: это ведь может быть и какая-то бурда. В христианстве, казалось бы, нет ничего такого нового, чего не было в мире прежде [453], и, однако же, все здесь новое. Когда кто-то использует имя христианства и Христа, но категории (вопреки выражениям) являются какими