Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

обернуться таким образом или так и обстоит в некую эпоху, из чего это проистекает, как не из того именно, что опускается сознание-вины? Подобно тому как бумажные деньги могут быть важным средством обмена между людьми, но сами по себе являются химерической величиной, если в последней инстанции нет никакой твердой валюты, так и компаративное, конвенциональное, внешнее, мещанское понимание этического вполне употребимо в житейских делах, но если при этом забывают, что твердая этическая валюта, если для нее есть где-то место, должна быть внутри индивидуума, если все поколение смогло об этом забыть, тогда оно, даже если бы признали (впрочем, что касается просвещения и культуры, то невозможно безусловно утверждать, что они несут с собой такие изменения), что в нем нет ни одного преступника, но сплошь и рядом честный люд, оно все же было бы по существу этически обнищавшим и обанкротившимся. В ежедневном общении люди судят о третьем лице как о третьем лице, и это совершенно правильно, но если этот навык в общении с людьми приводит единичного индивидуума к тому, что он и внутри себя перед Богом судит о самом себе как о третьем лице, т. е. лишь внешне, тогда этическое утрачено, внутренность сходит на нет, мысль о Боге становится ничего не говорящей, идеальность исчезает, ибо тот, чья внутренность не отражает идеала, не обладает никакой идеальностью. По отношению к людской массе (т. е. когда единичный индивидуум смотрит на других, но это ведь идет по кругу, поскольку любой другой снова является единичным индивидуумом) используется компаративная шкала измерений, и это правильно, но если использование этой компаративной шкалы получает такой перевес, что индивидуум глубоко внутри себя использует ее по отношению к самому себе, тогда этическое увядает, и, отбывши свое, оно могло бы найти себе подходящее место в коммерческой газете под рубрикой: средняя цена — среднее качество.

Что вызывает уважение в покаянии Средневековья, так это то, что индивидуум применял по отношению к самому себе абсолютную шкалу измерений. Если человек не знает ничего более высокого, чем компаративная, государственная, провинциальная, сектантски избирательная, выверенная шкала, то ему не следует смеяться над Средневековьем. Все, однако же, единодушны в том, что мещанство комично. Но что тогда такое — мещанство? Можно ли не быть мещанином в большом городе? Как так? Мещанство заключается всегда в том, что по отношению к чему-то существенному в качестве абсолютного используется нечто релятивное. Некоторые не замечают случаев, когда в ход идет бросающаяся в глаза релятивность, но это лишь обнаруживает их ограниченность в отношении комического. С пониманием мещанства дело обстоит точно так же, как и с иронией; всякий человек, вплоть до самого ничтожнейшего, понемногу халтурит в сфере иронического, но там, где в подлинном смысле начинается ирония, все эти халтурщики отпадают, и образовавшаяся из них толпа, где каждый для себя — по нисходящей — относительно ироничен, озлобленно обращается против настоящего ироника. Быть лучшим человеком в Кёге[457] — в Копенгагене люди смеются над этим, но быть таковым в Копенгагене — столь же смешно, потому что этическое и этико-религиозное не имеют никакого дела с компаративным. Любая компаративная шкала измерений, будь то Кёге или Копенгагена, нашего времени или столетия, является, если она становится абсолютом, мещанством.

Как только, однако, индивидуум обращается к самому себе с абсолютным требованием, здесь обнаруживаются аналогии с самопокаянием, даже если таковые и не выражают себя столь уж наивно и сохраняются в укрытии внутренности, где они предотвращены от броской внешности, которая так легко становится приглашением к превратному пониманию, вредному как для самого индивидуума, так и для других; ибо всякое сравнение задерживает, потому посредственность и ценит его так высоко и сковывает им каждого, кого может, благодаря своей гнусной дружбе, становится ли при этом узник предметом восхищения как нечто исключительное — среди посредственного — или же ласково заключается в объятия равных. Каждый человек, даже самый превосходный, как третье лицо устанавливает по отношению к другому человеку (основанием может быть участие или что-либо другое) масштаб, меньший того, который каждый человек должен и может иметь в самом себе благодаря безмолвному отношению к идеалу, — это совершенно в порядке вещей. Поэтому тот, кто обвиняет людей в том, что это именно они погубили его, несет вздор и лишь выдает, что он украдкой увильнул от чего-то и теперь хочет к чему-то украдкой вернуться, — иначе, почему он не помешал этому и почему продолжает в том же духе, вместо того чтобы нагнать упущенное, если это возможно, благодаря безмолвному поиску того масштаба, который содержится у него внутри? Совершенно ясно, что человек может требовать от самого себя таких усилий, которые самый доброжелательный друг, если бы он узнал об этом, не советовал бы ему предпринимать; но никто не может обвинять друга, но должен обвинять самого себя в том, что он, торгуясь, искал облегчения. Каждый, кто воистину рискнул своей жизнью, обладал масштабом безмолвия; ибо друг не может и никогда не должен советовать этого просто на том основании, что человек, который в момент, когда он должен рискнуть своей жизнью, нуждается в доверенном лице, чтобы посоветоваться, — такой человек не пригоден к этому. Но когда все внутри закипает и требуется последнее усилие, тогда человек отскакивает, ищет облегчения у доверенного лица и получает доброжелательный совет: побереги себя, — время уходит и проходит нужда. И если в последующем его на мгновение посещает воспоминание, то он обвиняет людей, предоставляя тем самым новое доказательство того, что он потерял самого себя и его идеальность покоится среди пропавших вещей. Но тот, кто, храня молчание, не обвиняет никого, кроме самого себя, никого не задевает своей устремленностью, ибо это его победное убеждение, что в каждом человеке есть, может и должно быть такое сообщничество с идеалом, которое требует всего и находит утешение лишь в уничижении перед Богом. Пускай тогда тот, кто желает быть рупором посредственности, ворчит или шумит на него: если разрешено защищаться от разбойника на дороге, то должна быть и разрешенная и, прежде всего, угодная Богу самозащита против преследования со стороны посредственности, это — молчание. В безмолвном отношении к идеалу содержится осуждение человека — горе тому, кто как третье лицо посмеет судить человека таким образом; такое осуждение не допускает никакой апелляции к чему-то более высокому, потому что оно и есть абсолютно высочайшее. Однако бывают отговорки, и тогда человек получает неописуемо мягкий приговор. И если человек однажды снова проигрывает в мечтах свою жизнь, то он ужасается и обвиняет людей, предоставляя тем самым новое доказательство того, что его дело по-прежнему приторможено на форуме посредственности.