Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

его комичным; другое дело, когда более низкое, будучи совмещенным с более высоким, может сделать смешным само это отношение. Так, лошадь может дать повод тому, что человек выкажет себя смешным, но лошадь не обладает силой сделать его смешным.

Различные стадии экзистенции распределяются согласно отношению к комическому, сообразно тому, имеют ли они комическое у себя или же вне себя, однако не в том смысле, чтобы комическое было чем-то наивысшим. Непосредственность имеет комическое вне себя, так как везде, где есть жизнь, есть противоречие, но в непосредственности нет противоречия, поэтому оно приходит извне. Конечный здравый смысл хочет воспринимать непосредственность комически, но именно посредством этого сам становится комическим, ибо, как предполагается, оправданием его комизма должно быть то, что он несомненно знает выход, однако выход, который он знает, еще более комичен. Это — неоправданный комизм. Везде, где есть противоречие и выход не известен, где не знают о снятии и оправдании противоречия в чем-то более высоком, противоречие не является безболезненным [440], а там, где оправданием является нечто химерически более высокое (из огня да в полымя), само это оправдание еще более комично, поскольку противоречие еще сильнее. Таково отношение между непосредственностью и конечным здравым смыслом. Таким образом, комизм отчаяния также является неоправданным комизмом, ибо отчаяние как раз не знает никакого выхода, не знает о снятии противоречия и потому должно воспринимать противоречие трагически, — что и является как раз путем к исцелению. Юмор оправдан именно благодаря своей трагической стороне, благодаря тому, что он примиряется с болью, от которой хочет абстрагироваться отчаяние, хотя оно и не знает выхода. По отношению к непосредственности ирония оправдана, поскольку равновесие, не в качестве абстракции, а в качестве экзистенциального искусства, выше, чем непосредственность. Поэтому только экзистирующий ироник оправдан по отношению к непосредственности; тотальная ирония, осуществляемая раз и навсегда, как банальная затея на бумаге, подобно любой абстракции, не оправдана по отношению к экзистенциальной сфере, какой бы та ни была. Ирония является, конечно же, абстракцией и абстрактным сополаганием, однако оправдание экзистирующего ироника состоит в том, что он выражает это, экзистируя, что он удерживает в этом свою жизнь, а не кокетничает с великолепием иронии, сам при этом живя в полном филистерстве, ибо в таком случае его комизм неоправдан.

Непосредственность имеет комическое вне себя; ирония имеет его у себя [441][442][443]. Этик, у которого ирония выступает в качестве инкогнито, может опять же усматривать комическое в иронии, однако у него есть оправдание лишь на то, чтобы видеть таковое, постоянно удерживая себя в этическом, и поэтому он видит его лишь в постоянном исчезновении.

Юмор имеет комическое у себя, он оправдан в экзистирующем юмористе (так как юмор, устанавливаемый раз и навсегда in abstracto, неоправдан, как любая абстракция, юморист получает оправдание благодаря тому, что живет в этом), только он оправдан не по отношению к религиозности, а по отношению ко всему, что выдает себя за религиозность. Религиозность, располагающая юмором в качестве инкогнито, может опять-таки видеть юмористическое комически, но у нее есть оправдание лишь на то, чтобы видеть таковое, постоянно удерживая себя в религиозной страсти, направленной на богоотношение, а посему и видеть юмористическое в постоянном исчезновении.

Теперь мы стоим на границе. Религиозность, которая представляет собой сокрытую внутренность, является ео ipso недоступной для комического восприятия. Комическое не может иметь ее вне себя, именно потому, что она — сокрытая внутренность и, значит, не может ни с чем вступить в противоречие. Противоречие, над которым властвует юмор, наивысший диапазон комического, — все это она сама осознала и имеет у себя как нечто более низкое. Таким образом, она абсолютно вооружена против комического, или посредством комического застрахована от комического.

Когда религиозность в рамках церкви и государства временами выказывала намерение прибегнуть к помощи законодательства и полиции, чтобы застраховать себя от комического, это могло быть чрезвычайно благим намерением, однако остается вопрос, насколько то, что является определяющим в последней инстанции, является также чем-то религиозным; и это несправедливо по отношению к комическому — рассматривать его как врага религиозному. Комическое является врагом религиозному в такой же малой степени, в какой является ему врагом диалектика, ему, которому, наоборот, все служит и повинуется. Однако религиозность, которая сущностным образом претендует на некую внешность, делая таковую сущностно соизмеримой себе, должна остерегаться и больше бояться самой себя (чтобы не стать эстетикой), нежели комического, которое вполне оправданно могло бы помочь ей открыть глаза. Многое в католицизме может служить тому примером. А что касается индивидуума, то здесь дело обстоит следующим образом: религиозный человек, который хочет, чтобы все было серьезным, пожалуй, даже именно таким серьезным, каков он сам, поскольку он тупосерьезен, такой человек пребывает в противоречии; религиозному человеку, который, если бы на то пошло, не смог бы вынести, что все смеются над тем, что занимает его абсолютным образом, такому религиозному человеку не хватает внутренности, и поэтому он нашел бы утешение в той иллюзии, что многие придерживаются того же мнения, того же выражения лица, что и он, и был бы духовно укреплен благодаря прибавлению всемирно-исторического к своей крошечной действительности, «ибо ныне повсюду начинает приходить в движение новая жизнь, возвещенная новая эпоха, имеющая глаза и сердце для дела».

Сокрытая внутренность недоступна для комического, это видно также из того, что если бы подобный религиозный человек в результате подстрекательства внезапно захотел придать силу своей религиозности во внешней сфере, если бы он, напр., забыл самого себя и вступил в спор со сравнительно религиозным человеком, если бы он забыл самого себя и абсолютное требование внутренности, желая в компаративном ключе быть более религиозным, чем другой, то он был бы комичен и противоречие заключалось бы в желании быть одновременно видимым и невидимым. Против высокомерных форм религиозного юмор совершенно оправданно использует комическое: именно потому, что религиозный человек сам, пожалуй, должен знать выход, если он этого хочет. Если же такое предположить нельзя, тогда комическое восприятие становится здесь уязвимым — в том же самом смысле, в каком было бы уязвимым комическое восприятие неугомонного человека, если бы оказалось, что в действительности он слабоумный.

Закон для комического совершенно прост: оно есть везде, где есть противоречие и где противоречие безболезненно благодаря тому, что оно видится снятым, так как хотя комическое и не снимает противоречие (а, напротив, делает его явным), однако же оправданное комическое способно на это, иначе оно не было бы оправданным. Талант состоит в том, чтобы уметь представить это in concreto. Проверка в области комического должна выяснить характер отношения