Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

трудность экзистенции, которая именно в том и состоит, чтобы совмещать абсолютно различное (например, представление о Боге и поход в зоопарк), это же самое выражение[422] означает в нашем языке «дразнить»! Но хотя это и представляется ясным, это еще не предполагает, что он является этиком. Этиком он является, только относясь в самом себе к абсолютному требованию. Такого рода этик использует иронию как свое инкогнито. Сократ был этиком в этом смысле, однако же, стоит заметить, не перешагивая границу религиозного, почему ведь ранее (второй раздел, гл. 2) и указывалось, что в его экзистенции обнаруживается аналогия вере. Что же тогда такое ирония, если хотят называть ироником Сократа, а не выставлять, осознанно или неосознанно, только одну ее сторону, как это сделал магистр Киркегор[423]? Ирония — это единство этической страсти, которая во внутренней сфере бесконечно акцентирует собственное Я по отношению к этическому требованию, и образования, которое во внешней сфере бесконечно абстрагируется от собственного Я как чего-то конечного среди других конечных вещей и единичностей. В силу абстрагирования никто не замечает первого элемента, а в том ведь и состоит искусство, и именно этим обусловлено истинное обесконечивание первого [424]. Большинство людей живет прямо противоположным образом: они ревностно заняты тем, чтобы быть чем-то, когда кто-либо смотрит на них; они могут представлять собой что-то в своих собственных глазах, если только другие смотрят на них; но глубоко внутри, там, где на них смотрит абсолютное требование, у них нет никакого вкуса к тому, чтобы акцентировать собственное Я.

Ирония — это экзистенциальное определение, и нет тогда ничего более смешного, чем когда полагают, что это — форма речи, или когда писатель благодарит судьбу за то, что ему однажды удалось между прочим выразиться иронически. Тот, кто сущностно обладает иронией, обладает ей на протяжении всего дня, и она не привязана ни к какой форме, потому что она — это бесконечность, которая ему присуща.

Ирония — это образование духа, и посему она следует сразу же за непосредственностью; затем приходит этик, потом юморист, а после — религиозный человек.

Но почему же этик использует иронию как свое инкогнито? Потому что он постигает противоречие, которое существует между способом, каким он экзистирует в своем внутреннем бытии, и тем, что в своем внешнем бытии он этого не выражает; этик, конечно же, открывается в той мере, в какой он исчерпывает себя в задачах фактической действительности, но ведь это делает и непосредственный человек, а этиком он является именно благодаря тому движению [425], которым он, меняя внешнюю ориентацию на внутреннюю, совмещает свою жизнь и бесконечное требование со стороны этического, а это нельзя созерцать прямым образом. Чтобы конечность и все то релятивное, что есть в мире, не могли ему помешать, этик помещает между собой и миром комическое и тем самым гарантирует себя от того, чтобы самому стать комическим из-за наивного непонимания своей этической страсти. Человек, который воодушевлен самым непосредственным образом, утром и вечером оглашает мир своими выкриками, всегда на высокой патетической ноте, он надоедает людям своим воодушевлением, он совершенно не замечает, что это их не воодушевляет, если только они не избивают его; он достаточно осведомлен, а приказ гласит: полное преобразование... всего мира, — да, именно здесь он понял неправильно, потому что приказ гласит: полное преобразование самого себя. Если подобный неофит оказывается современником ироника, последний, естественно, с выгодой использует его на комический лад. Этик же, напротив, достаточно ироничен для того, чтобы хорошо видеть, что то, что занимает его абсолютным образом, абсолютно не занимает других; он сам постигает это рассогласование и помещает в промежутке комическое, чтобы быть в состоянии еще более глубоким образом упрочить в самом себе этическое. Теперь начинается комедия, ибо людской приговор такому человеку всегда один и тот же: для него ничто не имеет значения. А почему? Потому что для него имеет абсолютное значение этическое, ибо именно в этом он отличается от людей вообще, для которых важно такое множество вещей, да почти все важно, — однако ничто не имеет абсолютной важности. — И все же, как было сказано, наблюдатель может оказаться одураченным, если примет ироника за этика, так как ирония — это лишь возможность.

И точно так же обстоит, в свою очередь, дело с юмористом и религиозным человеком, поскольку ведь согласно вышесказанному собственная диалектика религиозной сферы запрещает прямое выражение, запрещает опознаваемое отличие, протестует против соизмеримости внутренности и внешности и все же, если уж на то пошло, чтит монастырское движение намного больше, нежели опосредование. Юморист постоянно (не в смысле пасторского «всегда», а в любое время дня, где бы он ни был, о чем бы ни думал и что бы ни предпринимал) совмещает представление о Боге с чем-то другим, создавая противоречие, но сам он не находится в состоянии религиозной страсти (stricte sic dictus), не относится к Богу, он превращает самого себя в шутливый и все же глубокомысленный промежуточный пункт для всех этих трансформаций, но сам он не относится к Богу. Религиозный человек делает то же самое, он совмещает представление о Боге со всем остальным и видит противоречие, однако глубоко внутри себя он относится к Богу; между тем непосредственная религиозность покоится на благочестивом суеверии, что можно прямо видеть Бога во всем; неофит дерзко ангажирует Бога сопутствовать ему везде, где он находится, так что стоит лишь человеку увидеть такого неофита — и он может быть уверен, что Бог рядом, так как он, в буквальном смысле слова, в кармане у неофита. Поэтому религиозность, сопровождаемая юмором в качестве инкогнито, — это единство абсолютной (диалектически интериоризированной) религиозной страсти и зрелости духа, которое отзывает религиозность из любой внешней сферы назад во внутреннюю сферу, где опять же и находит свое место абсолютная религиозная страсть. Религиозный человек обнаруживает, что то, что занимает его абсолютным образом, кажется, очень мало занимает других, однако он не делает отсюда никакого вывода, отчасти потому, что у него нет времени, отчасти же потому, что он не может знать со всей определенностью, не являются ли все-таки все эти люди рыцарями сокрытой внутренности; он может быть принужден окружающим миром сделать то, чего требует от него диалектическая интериоризация, — поместить укрытие между собой и людьми, для того чтобы защитить и обеспечить внутренность страсти и богоотношения. Отсюда, однако же, не следует, что подобного рода религиозный человек становится бездействующим, наоборот, он как раз таки не уходит из мира, но остается в нем, потому что это ведь и составляет его инкогнито. Но свою направленную вовне