Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

себе. Но и здесь он знает сам про себя, что уже в воскресенье он ощущал потребность в развлечении, не дав себе труда проверить, с какой стороны пришло побуждение; ибо он убежден в том, что Бог не оставит его и поможет найти правильное решение там, где так трудно найти границу между тем, что является апатией, и тем, что является ограниченностью конечности. Однако, смотрите, в то самое мгновение, когда он озабочен тем, как по возможности обойтись без развлечения, чтобы выдержать еще один день, почти в то же самое мгновение просыпается человеческая раздражительность, которая в самом деле чувствует себя уязвленной такого рода зависимостью, тем, что человек всегда должен понимать, что он совершенно ни на что не способен. Эта раздражительность упряма и нетерпима, она почти желает объединиться с озабоченностью в опасном заговоре, ибо озабоченность хотела бы отказаться от развлечения из воодушевления, тогда как упрямство — из гордости. Эта раздражительность софистична: она хочет внушить ему, что богоотношение искажается, если его соотносят с такими незначительными вещами, и что оно может показать себя в своей истине благодаря великим решениям. Эта раздражительность заносчива, ибо, несмотря на то что религиозный человек не раз убедился в том, что отдаться вынужденному развлечению — это смиреннейшее выражение богоотношения, несмотря на это, в сильное мгновение воодушевления, когда работа спорится, всегда подкупающе — понять то, что не нужно исполнять в то же мгновение, подкупающе по сравнению с пониманием этого именно тогда, когда это должно быть исполнено как нечто совершенно особенное. Однако же подобное искушение снова исчезает, так как религиозный человек молчит, а тот, кто молчит перед Богом, тот, право, учится уступать, но учится также и тому, что это блаженно. Если бы у нашего религиозного человека был под рукой разговорчивый друг, то он наверняка отправился бы в зоопарк, потому что это ведь сущий пустяк, когда у человека есть и лошадь, и повозка, и деньги и он разговорчив, — но тогда он не был бы нашим религиозным человеком, а наш религиозный человек тоже ходит в зоопарк. Как только принимается решение искать развлечения, в то же самое мгновение задача преобразуется. Если немного позже человека пронизывает мысль о том, что это все же было ошибкой, то он лишь противопоставляет этому этическое рассмотрение, так как по отношению к решению, которое было принято после честного размышления, мимолетная мысль не может возыметь первенство; он разоружает такую мысль этически, чтобы не достигать снова наивысшего отношения, благодаря которому значение следующего за решением развлечения было бы сведено на нет. Следовательно, направление здесь не такое, как проповедует пастор, — к богоотношению, но это само богоотношение приказывает религиозному человеку на мгновение отворачиваться от него в своем поиске, словно существует соглашение между заботливостью Бога и самозащитой человека. Смысл этического рассмотрения очень прост и состоит в том, что, как бы там ни было, хуже — стать пустомелей, чем, решившись, осуществить принятое решение, которое, возможно, было не так хорошо обдумано; потому что молоть чушь — это абсолютный закат любого духовного отношения. — Смотрите, все мы ждем какого-то великого события для того, чтобы на деле получить возможность показать, какие мы молодцы; и когда кронпринц берет в свои руки правление могущественнейшим европейским государством, берет ответственность за судьбу миллионов, то вот она возможность принять решение и действовать sensu eminenti. Бесспорно! Но в том-то и состоит глубокомысленность, а равно и ироничность существования, что можно совершенно так же действовать sensu eminenti и в том случае, когда действующий — абсолютно простой человек, а делом является поход в зоопарк. Ибо высочайшее, на что способен Его королевское Высочество, — это все же принять решение перед Богом. Акцент лежит на этом — «перед Богом», многие миллионы — это лишь иллюзия. Но и самый ничтожный человек может принять свое решение перед Богом, и тому, кто действительно был бы религиозным человеком такого рода, что мог бы перед Богом принимать решение о прогулке в зоопарк, такому человеку нечего было бы стыдиться ни перед каким королевским Высочеством.

Вот, что касается религиозного страдания, означающего умирание для непосредственности; и достаточно об этом. Я сам очень хорошо чувствую, как жалко выглядит проведение исследования на предмет такого каждодневного вопроса, о котором осведомлен каждый, вплоть до самой простой служанки и обыкновенного солдата; как неосмотрительно — признавать его трудность и тем самым, вероятно, обнаруживать недостаток способностей к тому, чтобы хоть на малую толику подняться над кругозором самого низкого класса; как близко это к сатире, что человек, который на протяжении ряда лет прилагал время и старание, не продвигается в итоге дальше того, что известно глупейшему человеку, — эх, и все это вместо того, чтобы за это же время и с тем же старанием добиться по возможности каких-то результатов в познании Китая, Персии и даже астрономии. Не найдется, наверное, и десяти человек, которые выдержали бы чтение того, что здесь изложено, и едва ли найдется даже один человек в королевстве, который захотел бы взять на себя труд писать нечто подобное вместе со мной, — однако же последнее обстоятельство некоторым образом утешает меня, потому что даже если бы все могли делать эту работу и дело заключалось, собственно, лишь в исписывании бумаги, моя заслуга оставалась бы все-таки в том, что хотя сделанное мной могли бы, пожалуй, сделать все (для слабого человеческого сердца в этом есть нечто удручающее), однако же никто другой делать этого не желает. Итак, никто не желает излагать это; однако же, экзистируя, выражает это, делает это? Да, разумеется, деяние всегда имеет преимущество перед изложением: то, что требует длительного времени для своего изложения, может быть сделано так быстро — если, конечно, это может быть сделано. Но вот сейчас, пока человек не довел дело до того, что он может это, что за затруднение сейчас, до того, как он сможет это? Да, я лишь говорю, что я этого не могу; но когда тайна заключена именно в сокровенной внутренности религиозности, тогда, вероятно, все могут сделать это, по крайней мере, по ним ничего не заметно. — Если же кого-то заставляет отшатнуться то чудовищное напряжение, которое требуется для такой жизни, и то, насколько она напряженна, то я точно могу сказать, что, хотя я всего лишь сижу и экспериментирую с этим и, следовательно, держусь, по сути, в стороне, я чувствую напряжение даже от самой этой работы, — а ничего другого я ведь и не говорю, хотя и восхищаюсь внутренним деянием религиозности, восхищаюсь им как величайшим чудом, но и признаю со всей прямотой, что мне этого не