Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

молитвы, позицию молящегося, выдают, что их герои и героини явно не так уж часто молились прежде в своей жизни, и это при том, что сцена происходит в 1844 году в христианской стране, и действующие лица — христиане, и роман, равно как и новелла, имеет своей задачей изобразить людей так, как они действительно есть, даже немного лучше. С большим проникновением главный персонаж новеллы связывает представление о Боге с неким крайне важным событием — однако с религиозной точки зрения внутренность молитвы состоит как раз не в ее мгновенной пылкости, а в ее непрестанности. Зато чем незначительнее дело, тем труднее совместить его с представлением о Боге. Однако же именно здесь следует распознавать богоотношение. При принятии великих решений, при издании труда, который, как предполагается, должен преобразовать весь мир, при землетрясении, праздновании золотой свадьбы, при бедствии на море и тайных родах имя Божье употребляется, наверное, в качестве междометия столь же часто, как и в религиозном ключе. Поэтому надо не позволить одурачить себя тем, что пастор опускает маленькие события жизни и концентрирует все свое красноречие и мимику на большой сцене и в крайнем случае, и то с известной долей застенчивости, ради приличия добавляет в заключение, что и в повседневной жизни нужно выказывать ту же веру, ту же надежду и то же мужество (тогда как религиозная речь, напротив, должна вести разговор о маленьких событиях, о повседневном, и затем, в самом крайнем случае, добавить пару слов, предупреждающих против той иллюзии, которая очень легко может лечь в основание религиозности, опознать которую можно лишь по високосным дням) [416], ибо это — эстетика, а с эстетической точки зрения воззвание к Богу — это ни больше ни меньше, как самое громкое междометие; откровение же Божье в событиях — театральная картина.

Мы оставили религиозного человека в кризисном состоянии болезни; но это не болезнь к смерти. Мы хотим теперь, чтобы он обрел крепость именно благодаря тому самому представлению, которое превращает его в ничто, — благодаря представлению о Боге. Я использую опять укороченную перспективу, поскольку интерес моей задачи здесь еще не присутствует, и не останавливаюсь на том, каким образом этическое (которое все-таки всегда отчасти удалено от абсолютного богоотношения) должно взять бразды правления и начать командовать. Однако я хотел бы задержать читателя, чтобы сделать пару замечаний. Прежде всего, в каждом поколении найдется немного людей, выстрадавших хотя бы только начало абсолютного религиозного отношения; и затем, начало в медиуме экзистенции — это не нечто, что решается один раз и навсегда, потому что только на бумаге человек, покончив с первым моментом, дальше уже не имеет с ним никакого дела. Абсолютное решение в медиуме экзистенции есть и остается все-таки лишь приближением (однако же таковое понимается не в сопоставлении с «больше» и «меньше» других, иначе бы индивидуум утратил свою идеальность), потому что вечное сверху нацеливается на экзистирующего, который, экзистируя, пребывает в движении, и, таким образом, в то мгновение, когда вечное настигает его, он уже на краткое мгновение оказывается удаленным от него. Начало абсолютного решения в медиуме экзистенции — это меньше всего некое раз и навсегда, нечто пройденное и оставленное позади, потому что экзистирующий не абстрактный х, который что-то оставляет позади и затем идет дальше, проходя по жизни, если можно так сказать, в непереваренном виде, но экзистируюший остается конкретным в пережитом и, идя дальше, удерживает его при себе и, значит, каждое мгновение может его потерять; он держит его при себе не так, как держат что-то в кармане, но так, что благодаря пережитому он есть то определенное, каковым он при более близком определении является, и утрачивает свою собственную ближайшую определенность, утрачивая пережитое. Через решение в экзистенции экзистирующий более определенным образом стал тем, кто он есть; если он откладывает решение, тогда дело не в том, что это он нечто потерял — ибо в таком случае он потерял не себя, а потерял нечто, — а в том как раз, что он сам себя потерял и должен начинать все сначала.

Итак, религиозный человек выдержал болезнь (назавтра из-за некоторой неосмотрительности вполне может быть рецидив) — возможно, он обретает крепость благодаря наставительному размышлению о том, что Бог, сотворивший человека, конечно же, должен знать все то многое, что человеку представляется невозможным совместить с мыслью о Боге, — все земные нужды, всю ту путаницу, в которую он может быть вовлечен, включая необходимость развлечения, отдыха, а равно и ночного сна. Само собой разумеется, что здесь не идет речи о том отпущении грехов, которое проповедуется в мире: когда один человек находит утешение благодаря другому, они утешают друг друга и оставляют Бога не у дел. Каждый человек представляет собой великолепное создание, однако среди прочих вещей очень многих разрушает именно эта пагубная разговорчивость между человеком и человеком на предмет того, что должно быть выстрадано — но чему ведь нужно и дать вызреть в молчании, — эта исповедь перед человеком, которая должна быть исповедью перед Богом, это сердобольное сообщение такому-то и такому-то о том, что должно быть тайной и что следует схоронить перед Богом, это нетерпеливое стремление к временному утешению. Нет, в боли превращения в ничто религиозный человек научился тому, что человеческое отпущение грехов ни на что не годится, поэтому он ничего не слушает с этой стороны, а предстает перед Богом и так претерпевает свое бытие человеком, а вместе с этим — и свое бытие перед Богом. Поэтому его не может утешить то, что знают друг о друге люди в толпе, имеющие провинциально-городское представление о том, что значит — быть человеком, и, geläufig[417], доставшееся из семнадцатых рук словоохотливое представление о том, что это значит — быть перед Богом. Ему следует черпать утешение у Бога, чтобы вся его религиозность не превратилась в сплетню. Тем самым вовсе не говорится, что он должен открывать какие-то новые истины и т. д., нет, он должен лишь быть бдительным по отношению к самому себе, чтобы, выбалтываясь в своей разговорчивости и со своей охотой до проповедей, он не помешал самому себе пережить то, что до него пережили, пожалуй, тысячи и тысячи. Если уже применительно к влюбленности верно то, что она лишь тогда становится облагораживающей, когда научает человека делать тайну из своего чувства, то разве же не имеет это еще большую силу применительно к религиозному отношению!

Давайте подумаем о той истории, которую сочинило язычество: Бог влюбился в земную женщину. Если бы она оставалась в неведении относительно того, что он был Богом, тогда эта связь была бы самым большим