Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

несчастьем, какое только возможно, ибо, предполагая, что обоих следует мерить одной мерой, она бы отчаялась, требуя от самой себя равенства. Но если бы она узнала, что он Бог, то сперва словно бы превратилась в ничто во всей своей малозначительности, так что едва ли посмела бы признать даже саму эту малозначительность; она стала бы предпринимать отчаянные попытки подняться до него; она была бы напугана каждый раз, когда ее малозначительность делала бы необходимым их разделение; она терзалась бы тем, что это связано с недостатком воли или недостатком силы. Давайте теперь применим это к религиозному — где тогда для единичного индивидуума в его конкретной экзистенции пролегает граница между тем, что является недостатком воли, и тем, что является недостатком силы, тем, что является инертностью и земным самолюбием, и тем, что является ограничением конечности; когда для экзистирующего прошло время подготовки, когда этот вопрос не может возникнуть снова во всем своем исходном, пронизанном беспокойством напряжении, когда же имеет место то время в экзистенции, которое действительно является подготовкой? Пускай даже все диалектики соберутся вместе, они не способны решить это для единичного индивидуума in concreto. Ведь диалектика в своей истине представляет собой благожелательную и услужливую силу, которая открывает и помогает найти, где обретается предмет веры и поклонения, где обретается абсолют, а именно — там, где различие между знанием и не-знанием терпит крах в абсолютном поклонении абсолютного неведения, там, где объективная неопределенность упирается, чтобы мучительно выступила страстная определенность веры, там, где спор о праве и бесправии терпит крах в абсолютном поклонении абсолютного подчинения. Диалектика даже не видит абсолюта, но она словно ведет к нему индивидуума и говорит: он должен быть там, я за это ручаюсь; если ты поклоняешься в ту сторону, то ты поклоняешься Богу. Однако само поклонение — это не диалектика. Диалектика, которая опосредует, — это потерпевший неудачу гений. — Итак, земная женщина, которую полюбил Бог, сначала превратилась бы в ничто в своей малозначительности, но затем была бы восстановлена благодаря представлению о том, что он, вероятно, должен знать все это лучше, чем она. Она была бы уничтожена, думая о нем по мерке божественной, но затем снова восстановлена благодаря мысли о том, что он думает о ней по мерке человеческой. Да, даже девушка из низших слоев, соединившись с королем чужого ей народа, как страдала бы она, пытаясь добиться прямодушного отношения ко всему, что напоминает о ее малозначительности (так что это, кажется, должно было бы пошатнуть саму их связь), пытаясь обрести мир, раздираемая между двумя крайностями: снисходительностью по отношению к самой себе и излишней требовательностью?

Однако к этой малозначительности человека принадлежит и то, что он временен, и с его временностью для него невыносимо непрерывно вести жизнь вечности. И если его жизнь принадлежит временности, то она ео ipso осуществляется кусками; если же она осуществляется кусками, то она смешана с развлечением, а в развлечении он удален от своего богоотношения или пребывает в нем, но не так, как это свойственно сильному мгновению. Если люди говорят, что трудно разлучить влюбленных, то не должно ли это иметь силу и для религиозного человека и будет ли трудность меньше оттого, что разлучает именно развлечение, а не хлопоты, коли необходимость развлечения сильнее всего как раз и обнаруживает его малозначительность. Ибо наш религиозный человек имеет такую установку, что пастору не нужно уговаривать его заняться богоискательством, наоборот, он так захвачен, что ему требуется развлечение, чтобы он не погиб. Видите, здесь возникает искушение монастырского движения. Разве нельзя было бы благодаря сверхчеловеческому напряжению приблизиться к Богу, сохранять отношение без перерыва, если можно, без сна! Впрочем, ведь говорят, что любовь способна уравнять двоих. Да, и люди совершенно правы, если речь идет об отношении двух человек, потому что таковые находятся сущностно на одном уровне и различие является чем-то случайным. Но поскольку между Богом и человеком имеет место абсолютное различие, то прямое равенство будет дерзкой, головокружительной мыслью; а то, что это так, не является компаративистским избавлением от крайнего напряжения. Но поскольку между Богом и человеком имеет место абсолютное различие, как выражается тогда равенство любви? Через абсолютную различенность. И какова тогда форма абсолютной различенности? Смирение. Какое смирение? То, которое целиком признает свою человеческую малозначительность со смиренным прямодушием перед Богом как тем, кто, пожалуй, знает это лучше, чем сам человек. Монастырское движение — это попытка быть чем-то большим, нежели человек, вдохновенная, а возможно, и благочестивая попытка сравняться с Богом. Здесь ведь заключено глубокое страдание истинной религиозности, самое глубокое, какое можно помыслить: относиться к Богу с абсолютной решимостью и быть не в состоянии найти решающего выражения этому вовне (потому что счастливая любовь выражается вовне благодаря тому, что любящие обретают друг друга), так как самое решительное выражение во внешнем бытии является лишь чем-то относительным, такое выражение — это и слишком много, и слишком мало одновременно: слишком много, поскольку заключает в себе самонадеянность по отношению к другим людям, а слишком мало, поскольку это все-таки мирское выражение.

Таким образом, имеется два пути для размышления: путь смиренного рассеивания и путь отчаянного напряжения, путь в зоопарк и путь в монастырь. В зоопарк? О, да, давайте назовем его, хотя я мог бы назвать, конечно, и многое другое из этой области. Глупец посмеется над этой мыслью, благородный религиозный человек будет чувствовать себя оскорбленным, и обе стороны доказывают, что в этом есть своя правота. Но зачем называть такое слово, как зоопарк? Ведь намного приятней по воскресеньям говорить о таких невинных радостях в неопределенных и расплывчато всеобщих, приличествующих воскресенью выражениях, а затем уже в будние дни говорить об этом на повседневный лад. Ну, конечно, это приятнее, и я предчувствую, какое огорчение в этой связи вызовет слово «зоопарк» у приятного человека, поскольку оно в этой связи, вероятно, косвенно напоминает о том, в каком смысле религиозность нашего времени продвинулась дальше, чем Средневековье, и поскольку есть нечто коробящее в том, чтобы посредством подобного слова приближать религиозное к своей жизни, вместо того чтобы смотреть на него издали, как в том случае, когда говорят: ничто, все, всегда, никогда, ежедневная бдительность. — Наш религиозный человек выбирает путь в зоопарк, а почему? Потому что он не отваживается выбрать путь в монастырь. А почему он не отваживается? Потому что это слишком высокая планка. Итак, он отправляется во внешний мир. «Но он не забавляется», — скажет, быть может, кто-то. Отчего же, он как раз делает это. А почему он забавляется? Потому что это — смиреннейшее выражение