Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

удастся: от наивысшего представления о Боге и своем вечном блаженстве и вместе с таким представлением прийти к тому, чтобы забавляться в зоопарке. Это удивительно, так я это рассматриваю и говорю об этом вовсе не для того, чтобы, если дело стало за мной, сделать жизнь бедных людей еще тягостнее (о, далеко от того!), поскольку она и так достаточно тягостна, или мучить кого-то (не дай то Бог!), делая его жизнь еще труднее, поскольку она и так достаточна трудна, напротив, я надеюсь сослужить службу образованным людям, или восхваляя сокрытую внутренность их религиозности (потому что тайна ведь заключается в том, что никто не должен ничего заметить и нет никого, кто что-то замечает), или по возможности затрудняя дело настолько, чтобы оно могло удовлетворить требованиям образованных людей, ибо они ведь в своем движении-дальше уже оставили позади себя так много трудностей. Потому что если кого-то заставляет отшатнуться чудовищное напряжение такой жизни, то я нахожу еще более ужасающим, что люди идут еще дальше и, более того, переходят к спекуляции и всемирной истории, что я и нахожу еще более ужасающим; но что я хочу сказать, так это то, что все, что идет дальше, узнаваемо по тому, что оно является не только таковым, но к тому же и чем-то большим — значит, это я и нахожу более ужасающим, — и к тому же чем-то большим: ужасающе глупым.

Религиозное значение страдания — это умирание для непосредственности; его действительность — его сущностная непрестанность; но оно принадлежит внутренности и не может выражаться вовне (монастырское движение). Если мы возьмем теперь религиозного человека, рыцаря сокрытой внутренности, и поместим его в медиум экзистенции, то здесь, поскольку он будет относиться к окружающему миру, выступит противоречие, которое он должен будет осознать. Противоречие заключается не в том, что он отличается от всех других (так как обнаруживающаяся здесь самопротиворечивость узаконивает возмездие, которому подвергается монастырское движение со стороны комического), а в том, что он, со всей этой сокрытой в нем внутренностью, с этой беременностью страданием и благословением внутри себя, выглядит совершенно так же, как другие люди, а внутренность ведь именно благодаря тому и сокрыта, что он выглядит совсем как другие  [418] [419]. Здесь выступает нечто комическое, потому что здесь есть противоречие, а там, где есть противоречие, там выступает и комическое. Между тем это комическое не для других, которые ничего о нем не знают, а для самого религиозного человека, если юмор является его инкогнито, как говорит Брат Тацитурнус (см. Стадии на жизненном пути). И в этом, пожалуй, стоит разобраться поближе, потому что после той путаницы в новейшей спекуляции, согласно которой вера — это непосредственность, вероятно, наибольшее беспокойство вызывает та, что юмор — это нечто наивысшее, ибо юмор — это еще не религиозность, а пограничная с ней территория, по поводу чего уже и ранее были сделаны некоторые замечания, и я хотел бы просить читателя вспомнить их.

Но в юморе ли заключается инкогнито религиозного человека? Разве его инкогнито не в том, что нет ничего, что можно было бы заметить, ничего, что могло бы вызвать подозрение насчет скрытой внутренности, и нет даже юмористического? В своем высочайшем максимуме, если таковой вообще может быть достигнут в экзистенции, это было бы, пожалуй, так [420], однако до тех пор, пока во внутренности продолжается борьба и страдание, человеку не будет удаваться совершенно скрыть свою внутренность, хотя он и не будет выражать ее прямо и негативно будет препятствовать этому с помощью юмористического. Поэтому наблюдатель, который идет на контакт с людьми, чтобы обнаружить среди них религиозного человека, будет следовать тому принципу, что каждый, у кого он обнаружил юмористическое начало, должен стать предметом его внимания. Но если бы он при этом еще прояснил для себя отношения внутренности, то он узнал бы также, что может быть и одурачен, поскольку религиозный человек — это не юморист, но он юморист в своем внешнем выражении. Так, наблюдатель, который ищет религиозного человека и намерен опознать его по юмористическому началу, был бы одурачен, если бы он встретил меня: он нашел бы юмористическое, но был бы одурачен, если бы сделал отсюда некий вывод, так как я не религиозный человек, но единственно юморист. Возможно, кто-то думает, что это ужасная самонадеянность — приписывать самому себе имя юмориста, и. кроме того, думает, что если бы я действительно был юмористом, то он, наверняка, стал бы мне выказывать почет и уважение, — я не намерен останавливаться на этом, потому что тот, кто выступает с подобным возражением, явно принимает юмор за нечто наивысшее. Я же, напротив, говорю, что религиозный человек stricte sic dictus бесконечно выше, чем юморист, и качественно от него отличен. А что касается его нежелания считать меня юмористом, то я, пожалуй, готов перевести наблюдение с себя на того, кто выступает с возражением, и дать наблюдателю сделать его предметом внимания — результат остается тот же: наблюдатель одурачен.

Есть три сферы экзистенции: эстетическая, этическая, религиозная. Им соответствуют два пограничья: ирония — это пограничье между эстетическим и этическим, юмор — это пограничье между этическим и религиозным.

Давайте возьмем иронию. Как только наблюдатель обнаруживает ироника, он делает его предметом своего внимания, потому что вполне возможно, что ироник является этиком, но наблюдатель может быть и одурачен, потому что нигде не говорится, что ироник является этиком. Непосредственный человек узнается сразу же, и как только он узнается, становится ясно, что он никакой не этик, так как он не совершил движение бесконечности. Ироничная реплика, если она корректна (а предполагается, что наблюдатель — опытный человек, который знает, как одурачить и сбить с толку оратора, чтобы посмотреть, имеем ли мы дело с чем-то выученным наизусть, или же здесь действительно в ходу обильная ироническая валюта, которую всегда имеет при себе экзистируюший ироник), выдает, что говорящий совершил движение бесконечности, но и не более. Ирония появляется всегда в силу совмещения отдельных подробностей конечности и бесконечного этического требования и дает выступить противоречию. Тот, кто может делать это со всей сноровкой, так что его нельзя поймать ни на какой релятивности, где его сноровка становится боязливой, тот должен был сделать движение бесконечности и потому возможно, что он является этиком [421].

Наблюдатель потому и не сможет поймать его на том, чтобы тот был не способен воспринимать самого себя иронически, так как он способен говорить о самом себе в третьем лице, совмещать самого себя как исчезающую единичность с абсолютным требованием, да-да, совмещать оба этих момента; как удивительно, что это выражение, означающее последнюю