Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

этом, — напр., о том, что он не способен развлекаться, а заодно и о том, что, воображая, что он легко может развлечься в зоопарке, поскольку у него есть большое желание это сделать, или о том, что он легко может отправиться туда, поскольку у него достаточно средств, он подвергается искушению непосредственности. Сегодня среда, причем среда в сезон, когда работает зоопарк; давайте снова пошлем шпиона на задание. Возможно, тот или иной религиозный человек полагает, что ему не приличествует отправляться в зоопарк. Если это так, то я хотел бы тогда, полагаясь на качественную диалектику, просить об уважении по отношению к монастырю, потому что мухлевание ни к чему не ведет. Если религиозный человек некоторым образом должен бросаться в глаза своей внешностью, то монастырь — единственное сильное выражение для этого: любое другое будет халтурой. Однако наше время пошло-таки дальше в религиозности, чем Средневековье; что же выражала религиозность Средневековья? Что в конечности есть нечто, что не может мыслиться или в экзистировании удерживаться вместе с мыслью о Боге. Страстным выражением этого был разрыв с конечностью. Если религиозность нашего времени пошла дальше, то она, следовательно, способна, экзистируя, удерживать мысль о Боге вместе с самым незначительным проявлением конечности, напр. с развлечением в зоопарке; если только религиозность нашего времени не ушла, конечно, так далеко, что вернулась назад к детским формам религиозности, по сравнению с которыми юношеское воодушевление Средних веков предстает чем-то величественным. Детская форма религиозности — это, когда, напр., раз в неделю словно бы получают у Бога разрешение веселиться всю ближайшую неделю, а в следующее воскресенье снова испрашивают разрешение на очередную неделю, посещая церковь и слушая, как пастор говорит, что все мы должны помнить, что человек ни на что не способен. Ребенку несвойственна рефлексия и поэтому у него нет потребности в том, чтобы мыслить вместе нечто различающееся. Для ребенка серьезным мгновением является то, когда он должен просить разрешение у родителей; стоит лишь получить разрешение, думает ребенок, и я преотлично повеселюсь. И если он был в конторе у отца и получил у него разрешение, то он, ликуя, выходит на улицу, будучи уверен в том, что наверняка получит разрешение у матери; он уже наслаждается предвкушением радости, а по поводу того серьезного мгновения в конторе думает примерно так: слава Богу, теперь это позади, — я полагаю, он думает именно так, потому что ребенок, собственно говоря, не думает. Если то же самое отношение повторяется в жизни взрослого, предстающего перед Богом, то это ребячество, которое так же, как и речь ребенка, узнаваемо по пристрастию к абстрактным выражениям: всегда, никогда, только в этот раз и т. д. Средневековье предприняло грандиозную попытку, экзистируя, мыслить вместе Бога и конечность, но пришло к тому результату, что это невозможно, выражением чего и стал монастырь. Религиозность нашего времени идет дальше. Но если богоотношение и конечность, вплоть до ее мельчайшего проявления (где трудность становится величайшей), удерживаются вместе в экзистировании, то согласие должно найти свое выражение в самой сфере религиозности и определяться тем, что индивидуум не должен более переходить от богоотношения к экзистированию всецело в других категориях. Формы, более низкие, чем монастырское движение Средневековья, будут сразу опознаваемы по этому расщеплению, вместе с которым богоотношение становится чем-то для себя, а прочие экзистенциальные отношения — чем-то другим. А посему имеются три более низкие формы: 1) когда индивидуум от воскресного богоотношения возвращается домой, чтобы экзистировать совершенно непосредственно в рамках диалектики приятного и неприятного; 2) когда он от воскресного богоотношения возвращается домой, чтобы экзистировать в рамках конечной этики, и, занимаясь своим делом, зарабатывая деньги и т. д., совершенно не замечает притязание богоотношения; 3) когда он от воскресного богоотношения возвращается домой, чтобы подчинить свою жизнь спекулятивно-этическому воззрению, что безоговорочно ведет к исчерпанию богоотношения в релятивных целях, к воззрению на жизнь, формула которого такова: умение на своем жизненном месте — в качестве короля, столяра, канатного плясуна и т. д. — это наивысшее выражение для богоотношения, и в этой связи человек, собственно, не нуждается в том, чтобы ходить в церковь. Любая такая религиозность, присутствуя раз в неделю в церкви, освобождается как раз от того, чтобы каждый день и во всем придерживаться богоотношения; по воскресеньям она, подобно ребенку, получает разрешение — но не на то, чтобы веселиться всю неделю напролет, а на то, чтобы не думать дальше о Боге всю неделю напролет. В таком случае религиозность, которая идет дальше, чем Средневековье, всегда уже должна содержать в своем религиозном созерцании тот момент, что религиозный человек и в понедельник будет экзистировать тем же самым образом, и что она, соответственно, должна экзистировать в понедельник в тех же самых категориях. Средневековье вызывает уважение именно за то, что оно всерьез заботилось об этом, однако в результате пришло к тому, что это может быть реализовано только в монастыре. Религиозность нашего времени идет дальше; по воскресеньям пастор говорит, что все мы должны помнить о том, что мы ни на что не способны, в остальном же мы должны быть как другие люди, нам не нужно идти в монастырь, мы можем отправиться в зоопарк, — но, NВ: прежде мы все-таки должны обдумать отношение к Богу благодаря промежуточной религиозной мысли о том, что человек ни на что не способен. А именно это придает жизни такое чудовищное напряжение; и именно в силу этого вполне возможно, что все люди все-таки воистину религиозны, потому что сокрытая внутренность и есть истинная религиозность, — сокрытая внутренность в религиозном человеке, которая применяет все свое искусство именно для того, чтобы никто ничего не заметил по нему. Ибо, подобно тому как вездесущность Божья узнаваема по незримости, так и истинная религиозность узнаваема по незримости, т. е. ее нельзя видеть; Бог, на которого можно указать, — это идол, и религиозность, на которую можно указать, представляет собой несовершенный вид религиозности. Однако, какое напряжение! Смотрите, певица не может безостановочно пускать трели, время от времени нужна колоратурная нота; но религиозный человек, если религиозность — это сокрытая внутренность, он, если я смею так сказать, пускает трель богоотношения во всем, и что самое трудное из всего — даже если на это и отведено отдельное время — он делает это столь легко, что ему не нужно и особого времени; так что шутливость здесь приходится прямо к месту, невзирая на то что он сам по себе плавно делает прежде всего движение-к-Богу; таким образом, будучи приглашен, он точно приходит к бою часов со всей желаемой веселостью, невзирая на то что он прежде всего делает все-таки движение-к-Богу. Ах,