Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

разжигает страсть. Однако, поскольку люди забыли, что значит экзистировать sensu eminenti и чаще всего отводят патетическое фантазии и чувству, позволяя диалектическому подвергнуть их снятию, вместо того чтобы объединить в экзистенциальной одновременности, патетическое утратило доверие в нашем философском девятнадцатом столетии, и диалектическое стало бесстрастным, в результате чего, конечно, и стало столь легко и привычно мыслить противоречия, ибо страсть — это как раз то, что вносит напряжение в противоречие: если она устранена, противоречие — это pleasantry, bonmot [370]. Экзистенциальная проблема является, напротив, патетически-диалектической, изложенная здесь проблема требует экзистенциальной внутренности для того, чтобы постичь патетическое, мышления-страсти — чтобы постичь диалектическую трудность, и сосредоточенной страсти, поскольку в этом следует экзистировать.

Чтобы прояснить проблему, я буду рассматривать сначала патетическое и затем диалектическое, но прошу читателя постоянно помнить, что трудность в итоге заключается в том, чтобы совместить эти два момента: что экзистирующий, который в абсолютной страсти посредством своей экзистенции патетически выражает свое патетическое отношение к вечному блаженству, теперь должен связать себя с диалектическим решением. В той же мере, в какой он патетически напряжен в отношении к своему вечному блаженству, в такой же мере должен он по-сократовски опасаться оказаться в заблуждении. Поэтому напряжение здесь максимально возможное, тем более что так легко обмануться, поскольку нет ничего внешнего, на что можно было бы ориентироваться. В случае с любовью индивидуум имеет все-таки дело с другим человеком, может слышать его «Да» или его «Нет», в случае с любым вдохновляющим предприятием индивидуум также имеет нечто внешнее, но в отношении к вечному блаженству индивидуум имеет дело только с самим собой во внутренности. Это выражение[371] он получает даром в родном языке, мало-помалу он довольно скоро обучается «отбарабанивать» его; с внешней точки зрения представление о вечном блаженстве не приносит индивидууму никакой пользы, потому что оно имеет место только тогда, когда он научился пренебрегать внешним и позабыл земное понимание того, что такое полезно; с внешней точки зрения ему не вредит, что у него отсутствует это представление, он вполне и без него может стать «мужем, отцом и лучшим стрелком», и если он страстно желает чего-то в этом роде, то такое представление будет ему только мешать. Сущностный экзистенциальный пафос по отношению к вечному блаженству покупается такой дорогой ценой, что в рамках конечного понимания такая покупка должна прямо рассматриваться как безумие, что довольно часто находит самое разное выражение: что вечное блаженство — это бумага, чей курс более не котируется в спекулятивном девятнадцатом столетии, в крайнем случае почтенные душепопечители могут использовать такую облигацию для того, чтобы одурачивать крестьян. Обмануться так легко — конечная понятливость должна быть прямо-таки горда тем, что не дала вовлечь себя в такое предприятие. А посему это так глупо — если только чья-то жизнь не является диалектической а lа апостол — успокаивать людей в деле их блаженства, когда максимум, что один человек в состоянии сделать для другого в отношении того, что касается только его одного, — это лишить его покоя.

А. Патетическое

1. Начальное выражение экзистенциального пафоса, абсолютное направление (уважение) к абсолютному телосу, действенно выраженное в преобразовании экзистенции. — Эстетический пафос. — Обманчивость опосредования. — Монастырское движение Средневековья. — Одновременно относиться абсолютно к своему абсолютному телосу и релятивно — к релятивным

По отношению к вечному блаженству как абсолютному благу пафос — это не просто слово, но он означает, что такое представление преобразует для экзистирующего всю его экзистенцию. Эстетический пафос выражается в словах и в своей истине может означать, что индивидуум оставляет самого себя, чтобы потеряться в идее, тогда как экзистенциальный пафос выказывает себя тем, что идея, преобразуя, относится к экзистенции индивидуума. Если абсолютный телос в своем отношении к экзистенции индивидуума не преобразует ее абсолютным образом, значит индивидуум относится к нему не экзистенциально-патетически, а эстетически-патетически, напр., имея правильное представление, но так, что благодаря ему он, вместе с правильностью представления, пребывает вне себя самого в идеальности возможности, а не у самого себя в экзистенции в идеальности действительности, сам превратившись в действительность представления.

Для экзистирующего вечное блаженство относится сущностно к экзистированию, к идеальности действительности, и этому, следовательно, должен соответствовать пафос. Если брать любовь в ее эстетическом понимании, тогда поэтическое постижение любви считается выше, чем все, что предлагает действительность; считается, что поэт может обладать идеальностью, по отношению к которой действительность — лишь слабое отражение; считается, что действительность для поэта — это лишь повод, который побуждает его оставить действительность, чтобы искать идеальность возможности. Поэтому поэтический пафос — это, по сути, фантазия. Если же отношение поэта к действительности определять этически, тогда оно — превратное понимание и регресс. Здесь, как и всюду, нужно отличать отдельные сферы друг от друга, уважать качественную диалектику, рывок решения, который все изменяет, настолько, что то, что в одной сфере было наивысшим, в другой оказывается абсолютно отринуто. Если взять религиозную сферу, то здесь значимым является то, что она прошла через этическое. А посему с религиозным поэтом происходит нечто весьма своеобразное. Таковой хочет относиться к религиозному с помощью фантазии, но как раз в силу этого он, в итоге, относится эстетически к чему-то эстетическому. Воспевать героя веры — это совершенно такая же эстетическая задача, как и воспевать героя войны. Т. е. если религиозное является воистину религиозным, прошло через этическое и содержит его в себе, тогда оно не может забывать, что с религиозной точки зрения пафос заключается не в том, чтобы снова и снова воспевать или писать песенники, но в самом экзистировании, и тогда поэтическая продукция — если она не совершенно отсутствует или если она является столь же обильно, как и ранее, — будет рассматриваться самим религиозным поэтом как нечто случайное, что должно показывать, что он понимает себя религиозно, ибо с эстетической точки зрения поэтическая продукция является как раз чем-то важным, а поэт — чем-то случайным.

Поэтому поэтическая натура, которая в силу обстоятельств, в силу воспитания и тому подобного двигалась по направлению от театра к церкви, может вызвать большое замешательство. Ослепленные эстетическим началом в поэте, люди полагают, что он религиозная индивидуальность, ах, выдающаяся религиозная индивидуальность (а ведь именно это — быть выдающейся индивидуальностью — и есть эстетическая реминисценция, так как с религиозной точки зрения нет ничего выдающегося, кроме парадоксально-диалектического полномочия апостола, и быть выдающимся — это как раз регресс, если следовать качественной диалектике, разделяющей сферы), хотя, возможно, он вовсе не является религиозной индивидуальностью. Его пафос — это пафос поэта, пафос возможности, принимающий действительность как повод; и даже если бы у него был всемирно-исторический пафос, таковой является пафосом возможности и, с