Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

прямо противоположно спекуляции, должно быть абсолютной противоположностью, то я совершенно не могу прийти к тому, чтобы спекулировать на ее счет; так как вся спекуляция заключается в опосредовании и в том, что существуют лишь относительные противоположности». «Возможно, это так, — ответил бы я. — Но почему ты говоришь это таким образом — не для того ли, чтобы устрашить меня, чтобы я испугался спекуляции и того неслыханного почтения, каким она пользуется в общественном мнении, или чтобы привлечь меня на свою сторону, чтобы я рассматривал спекуляцию как наивысшее благо?» Здесь спрашивается не о том, право ли христианство, а о том, что такое христианство. Спекуляция обходит стороной эту предварительную договоренность, поэтому ей удается дело с опосредованием. Прежде чем она берется опосредовать, она уже опосредовала, т. е. превратила христианство в философское учение. Коль скоро же договоренность определяет христианство как противоположность спекуляции, то опосредование ео ipso невозможно, потому что любое опосредование имеет место внутри спекуляции. Если христианство является противоположностью спекуляции, если оно является также противоположностью опосредования, ибо опосредование — это идея спекуляции, то что тогда означает его опосредование? А что такое противоположность опосредования? Это — абсолютный парадокс.

Допустим, кто-то, кто не выдает себя за христианина, спрашивает, что такое христианство. Тогда дело принимает самый естественный оборот, и избегают того, одновременно печального и смешного, конфуза, когда Пер и Пауль, которые сами без всяких околичностей являются христианами, хлопочут, усугубляя путаницу, над спекулятивным разъяснением христианства, — что прежде всего является оскорблением в адрес христианства. Если бы христианство было философским учением, тогда ему можно было воздать честь, сказав, что его трудно постичь (спекулятивно); но если само христианство полагает, что трудность в том, чтобы стать и быть христианином, то оно не должно быть трудным для понимания, т. е. имеется в виду такое понимание, которое позволяет начать с трудности — стать и быть христианином.

Итак, христианство не является учением [369], но выражает экзистенциальное противоречие и является экзистенциальным сообщением. Если бы христианство было учением, оно ео ipso не образовывало бы противоположность по отношению к спекуляции, а было бы моментом внутри ее. Христианство касается экзистенции, экзистирования, однако экзистенция и экзистирование — это как раз противоположности спекуляции. Учение элеатов, напр., относится не к экзистированию, а к спекуляции; поэтому ему было определено место внутри спекуляции. Поскольку же христианство — это не учение, то для него, как было показано, существует огромная разница между тем, чтобы знать, что такое христианство, и тем, чтобы быть христианином. С точки зрения учения, однако, такая дистинкция немыслима, потому что учение не относится к экзистированию. Я ничего не могу поделать с тем, что наше время извратило положение дел и превратило христианство в философское учение, которое должно быть постигнуто, а бытие христианином — в нечто несущественное. Впрочем, то, что утверждение «христианство не учение» якобы предполагает, что христианство бессодержательно, — это является пустой придиркой. Если верующий экзистирует в вере, его экзистенция обладает огромным содержанием, но не в значении наработки от §.

Экзистенциальное противоречие христианства я попытался выразить в той проблеме, что вопрос о вечном блаженстве решается здесь во времени посредством отношения к чему-то историческому. Как только я сказал бы, что христианство — это учение об инкарнации, о примирении и т. д., это сразу же дало бы повод для превратного понимания. Спекуляция завладевает таким учением, указывает на менее совершенное видение язычества и иудейства и т. д. Христианство становится одним из моментов, возможно, наивысшим моментом, но, в сущности — спекуляцией.

3. Проблема Крох как проблема введения: не в христианство, а в становление христианином

Поскольку я ни в Крохах, ни здесь не намеревался и не намереваюсь разъяснять проблему, но хочу лишь просто выдвинуть ее, то все мое предприятие заключается в том, чтобы постоянно подходить к проблеме, вводить ее; нужно заметить, однако, что это оказывается своеобразным введением, потому что нет никакого прямого перехода от введения к тому, чтобы стать христианином, но, напротив, последнее является качественным прыжком. Такое введение является поэтому (т. е. потому, что введение в обычном понимании — это противоречие по отношению к качественному прыжку, который совершает решение) отталкивающим, оно не облегчает возможность войти в то, к чему оно ведет, а, напротив, делает это трудным. Пусть даже (принимая во внимание тот факт, что быть христианином должно быть наивысшим благом) желание помочь человеку стать таковым, облегчая ему вхождение, является чем-то прекрасным и гуманным, я уверенно беру на себя ответственность по мере своих скудных сил делать это трудным, настолько трудным, насколько это возможно, не делая, однако же, это труднее, чем оно есть, — при этом ответственность, которую я беру на себя, вполне ведь можно перенять в эксперименте. Я рассуждаю следующим образом: если это наивысшее благо, тогда лучше, чтобы я со всей определенностью знал, что я им не обладаю, для того чтобы можно было изо всех сил стремиться к нему, нежели чтобы я, пленившись иллюзией, воображал себе, что я им обладаю, и, следовательно, никогда не помышлял о том, чтобы стремиться к нему. При таком понимании я не отрицаю к тому же, что рассматриваю крещение детей не только как ортодоксально оправданное и похвальное в качестве выражения благочестия родителей, которые не могут вынести отделенности от своих детей в том, что касается блаженства, но считаю его благом и еще в одном значении — на которое, вероятно, не обращают внимания, — а именно, потому что оно делает становление христианином еще труднее. Я это уже показывал в другом месте, здесь же хочу лишь немного дополнить. То, что решение вовне, благодаря которому я становлюсь христианином, оказывается предвосхищено, означает, что решение, если оно вступает в силу, становится чисто внутренним, поэтому его внутренность еще больше, чем тогда, когда решение совершается одновременно и вовне. Чем меньше внешнего, тем больше внутреннего. Есть нечто глубокое и удивительное в том, что самое страстное решение совершается в человеке таким образом, что оно совсем незаметно снаружи: он был христианином, и все же он стал им. Если, таким образом, христианин, которого крестили ребенком, воистину становится христианином, и становится таковым с той же внутренностью, что и человек, который перешел в христианство, не будучи христианином, тогда внутренность его перехода должна быть наибольшей — именно потому, что нет ничего внешнего. Однако, с другой стороны, отсутствие внешнего определенно является искушением и для многих легко может стать поводом к тому, чтобы оставить все на своих местах, — кто-то, вероятно, насторожится из-за того, что если человек крещен ребенком, то это должно означать, что ему будет труднее стать христианином. Между тем, это все же так,