Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

такой помощью довели дело до того, что можно найти христиан, которые еще христианами не стали. Переход к христианству совершается столь рано, что является лишь возможностью того, чтобы переход мог быть осуществлен. У того ведь, кто действительно стал христианином, должно было быть время, когда он не был христианином, у него опять же должно было быть время, когда он узнал, что такое христианство, и он должен был, в свою очередь — если он не совсем утратил воспоминание о том, как он экзистировал, прежде чем стать христианином, — уметь сказать относительного самого себя, сравнивая свою прежнюю жизнь с христианской жизнью, что такое христианство. Когда ситуация перехода оказывается одновременной со вступлением христианства в мир или с его введением в языческой земле, все выглядит ясно. Становление христианином оказывается тогда ужаснейшим из всех решений в жизни человека, ибо речь идет о том, чтобы сквозь отчаяние и возмущение (два Цербера, которые охраняют доступ к тому, чтобы стать христианином) обрести веру. Этот ужаснейший экзамен, где цензором выступает вечность, ребенок четырнадцати дней от роду все-таки не может сдать, сколько бы свидетельств о крещении, выданных дьяком, он ни имел.

Но тогда и для крещеного должен наступить позднее момент, который сущностно отвечает ситуации перехода, сложившейся при вступлении христианства в мир; для крещеного должен наступить момент, когда он, хотя и христианин, спрашивает, что такое христианство, для того чтобы стать христианином. При крещении христианство дает ему имя, и он de nomine является христианином; но в решении он становится христианином и дает христианству свое имя (nomen dare alicui). — Возьмем языческого философа; он, конечно, стал христианином не тогда, когда ему было четырнадцать дней, когда он не знал, что делает (воистину, наистраннейшее разъяснение самого решающего шага, что он делается тогда, когда человек сам не знает, что он делает!); он вполне знал, что делает, он решил связать себя с христианством, пока с ним не произошло удивительное и он не стал христианином (если мы хотим выразить это таким образом), или пока он не выбрал стать таковым: он, следовательно, знал, что такое христианство, когда принимал его, т. е. когда еще не был христианином.

Но в то время как все спешат по-ученому определить и спекулятивно понять христианство, вообще не видно, чтобы вопрос, что такое христианство, был выдвинут таким образом, чтобы можно было распознать того, кто спрашивает об этом в аспекте экзистенции и из интереса экзистирования. И почему этого никто не делает? Эх, естественно, потому, что все мы и так, без всяких околичностей, являемся христианами. И с помощью этого превосходного изобретения — быть христианами без всяких околичностей — довели дело в христианском мире до того, что никто определенно и не знает, что такое христианство; или же разъяснение того, что такое христианство, будучи смешано с ученым и спекулятивным разъяснением, является столь пространным делом, что люди еще не вполне готовы, однако же ожидают нового сочинения. Тот, кто действительно стал христианином при условии одновременности ситуации перехода со вступлением христианства в мир, тот, конечно, знал, что такое христианство, и тот, кто действительно должен стать христианином, должен чувствовать эту потребность, потребность, которую, как я все же полагаю, даже самая влюбленная в своего ребенка мать не обнаружит у него в возрасте четырнадцати дней. Но мы ведь все христиане. Ученые-христиане спорят о том, что есть собственно христианство, но им никогда не приходит в голову ничего другого, кроме того, что сами они христиане — как будто возможно совершенно точно знать о себе, что ты являешься чем-то, не зная при этом с определенностью, что это такое. Проповедь обращается к «христианской общине» и все же движется почти все время по направлению к христианскому, призывает найти прибежище в вере (значит, стать христианином), заманивает людей принять христианство, а люди, которым все это говорится, суть христианская община и, следовательно, христиане. Если тогда на утро умирает некий слушатель, который вчера был, право, захвачен призывной речью пастора относительно христианства, настолько, что даже подумал: «не хватает совсем немного, чтобы я стал христианином», — то через день его хоронят как христианина, ибо он ведь и был христианином.

То, что кажется само по себе очевидным, что христианин, конечно же, должен знать, что такое христианство, знать со всей сосредоточенностью и решительностью, каковые предполагаются и даются самим фактом совершения наирешительнейшего шага, это теперь не так-то просто понять. Мы ведь все — христиане, спекулянт тоже был крещен, когда ему было четырнадцать дней. Если теперь спекулянт говорит: я христианин (NB: тем самым подразумевается: быть крещеным, когда тебе было четырнадцать дней от роду), христианин же должен, конечно, знать, что такое христианство, истинное христианство, говорю я, — это опосредование христианства, и я ручаюсь за правильность этого утверждения на том основании, что я сам христианин, — что мы должны тогда ответить? На это должен быть дан такой ответ. Коли человек говорит: «я христианин, ergo я должен также знать, что такое христианство», — и не говорит ни слова более, то нужно оставить все как есть, было бы ведь нелепо перечить ему, когда он ничего не говорит. Если же он начинает развивать, что он понимает под христианством, то и не будучи христианином человек должен быть в состоянии знать, христианство это или нет, раз уж, не будучи христианином, можно знать, что такое христианство. Если же то, что он разъясняет как христианство, сущностно идентично язычеству, тогда будет обоснованным отрицать, что это — христианство.

Таким образом, перво-наперво должно быть решено, что такое христианство, прежде чем может пойти речь о неком опосредовании. На это спекуляция не пускается, это не в ее правилах — сначала устанавливать, что такое спекуляция, затем — что такое христианство, и потом уже смотреть, могут ли эти противоположные стороны быть опосредованы; она не удостоверяется в соответствующей идентичности спорящих сторон, прежде чем перейти к соглашению. Если ее спрашивают, что такое христианство, она отвечает без всяких околичностей: спекулятивное постижение христианства, — не вдаваясь в то, что за проблему представляет собой дистинкция, которая различает между некой вещью и ее постижением, что, кажется, имеет здесь значение и для самой спекуляции, потому что если само христианство является постижением спекуляции, тогда не остается никакого опосредования, потому что не остается никакой противоположности, а опосредование между идентичным — это ведь ничего не говорящее предприятие. В таком случае, наверно, лучше спросить спекуляцию, что она такое? Но видите, тогда узнают, что спекуляция — это примирение, это опосредование, это христианство. Но если спекуляция и христианство идентичны, что означает тогда «опосредовать их»? И затем, христианство является тогда по