Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

во всемирно-исторической перспективе люди хотят восхищенно окунуться во всеобщее; никто не хочет быть единичным экзистирующим человеком. Отсюда, похоже, и проистекают многочисленные попытки придерживаться Гегеля, даже со стороны тех, кто увидел в его философии нечто сомнительное. Люди боятся, что, став единичным экзистирующим человеком, они бесследно исчезнут, так что ни одна газета, не говоря уже о критических журналах и, тем более, о всемирно-исторических спекулянтах, не удостоит взглядом такового. Боятся, что, став единичным экзистирующим человеком, будут жить еще более забытыми и покинутыми, чем человек в деревне; и если уже дают ход Гегелю, то, пожалуй, не останется даже возможности отправить письмо, адресованное какому-нибудь отдельному человеку. Нельзя отрицать, что если у людей нет этического или религиозного вдохновения, то они должны приходить в отчаяние от того, чтобы быть единичным экзистирующим человеком, — в другом случае это не так. Наполеон, продвинувшись к Африке, напомнил своим солдатам о том, что с вершин пирамид на них взирает память 40 столетий. Даже читая такое, человека охватывает трепет; не удивительно, что в момент присяги это должно было превратить в героя даже самого малодушного солдата! Однако, если согласиться с тем, что мир стоит уже 6000 лет и что Бог существует, пожалуй, столько же, сколько и мир, тогда ведь на единичного экзистируюшего человека взирает с небес память 6000 лет — разве подобное не должно вдохновлять нас в такой же степени! Но наряду с отвагой поколения легко обнаружить уныние и трусость индивидуумов. Подобно тому как в пустыне, из-за страха перед разбойниками и дикими зверями, люди вынуждены путешествовать большими караванами, точно так же и индивидуумы испытывают теперь ужас перед экзистенцией, потому что она оставлена Богом; они отваживаются жить только в больших потоках и сплачиваются en masse, чтобы все-таки быть чем-то.

Нужно признать, что каждый человек по своей сути обладает тем, что сущностно принадлежит человеческому бытию. Задача субъективного мыслителя — превратить себя самого в инструмент, который ясно и определенно выражает человеческое в экзистенции. В этом отношении надеяться на разницу с другими — недоразумение, поскольку не имеет никакого значения, будешь ли ты немного умнее и тому подобное. То, что наше время обратилось к поколению и оставило индивидуумов, совершенно определенно коренится в эстетическом отчаянии, которое не достигло этического. Стало понятно, что быть каким-то особенным единичным человеком ничего не дает, потому как никакое отличие не помогает. Тогда было выбрано новое отличие: быть рожденным в девятнадцатом столетии. Теперь каждый пытается как можно быстрее связать свою крошечную экзистенцию с поколением и этим утешается. Однако все это оказывается бесполезным и является лишь более высоким и более блистательным обманом. И если в былые времена в каждом поколении, как правило, находились дураки, которые в тщеславном самомнении принимали себя за того или иного выдающегося человека, хотели быть таковым, то отличие нашего времени заключается в том, что дураки уже не довольствуются тем, чтобы смешивать себя с великим человеком, но смешивают себя со временем, столетием, поколением, человечеством. — Хотеть быть единичным человеком (кем каждый, бесспорно, и является) с помощью и в силу своего отличия от других — это мягкотелость; но хотеть быть единичным экзистирующим человеком (кем каждый, бесспорно, и является) в том же самом смысле, в каком им может быть любой другой, — это этическая победа над жизнью и над всяким обманом, победа, которая в теоцентрическом девятнадцатом столетии является, возможно, самой трудной.

Форма субъективного мыслителя, форма его сообщения — это его стиль. Его форма должна быть столь же многосторонней, как и противоположности, которые он удерживает вместе. Систематическое раз, два, три — это абстрактная форма, которая потому и должна ставить в затруднительное положение всякий раз, как ее применяют к конкретному. В той же степени, в какой конкретен субъективный мыслитель, должна быть диалектически конкретна и его форма. Но так же, как и сам он — ни поэт, ни этик, ни диалектик, так и его форма не является непосредственно ни одной из форм, соответствующих этим последним. Его форма прежде всего должна находиться в связи с экзистенцией, и в этом отношении он должен иметь возможность располагать поэтическим, этическим, диалектическим и религиозным. По сравнению с поэтом, его форма будет укороченной; по сравнению с абстрактным диалектиком, его форма будет широкой. Конкретность в экзистенциальном — это и есть, если смотреть абстрактно, широта. Юмористическое, напр., по отношению к абстрактному мышлению — это широта, но никоим образом не является широтой по отношению к конкретному экзистенциальному сообщению, если юмористическое само не является широким. Личность абстрактного мыслителя безразлична по отношению к мысли; с экзистенциальной же точки зрения мыслитель по своей сути должен быть представлен как мыслящий, но таким образом, чтобы он, излагая свои мысли, одновременно выражал самого себя. Шутка — широта по отношению к абстрактному мышлению, но не по отношению к конкретному экзистенциальному сообщению, если шутка сама не является широкой. Однако поэтического покоя, для того чтобы творить эстетически незаинтересованно, творить в медиуме фантазии, у субъективного мыслитетеля нет, потому что сам он по своей сути — экзистирующий в экзистенции и у него нет медиума фантазии, где могла бы развернуться иллюзия, свойственная эстетической продукции. Поэтический покой — это широта по отношению к экзистенциальному сообщению субъективного мыслителя. Второстепенные действующие лица, сценические декорации и т. д. — все, что относится к кругу эстетического производства, — это широта сама по себе, так как у субъективного мыслителя есть только одна сцена, экзистенция, и ему нет никакого дела до окрестностей и тому подобного. Эта сцена — не в волшебной стране фантазии, где поэзия взлелеивает совершенство; эта сцена и не в Англии, и нет нужды заботиться об исторической точности. Эта сцена — внутренность, открывающаяся там, где необходимо экзистировать как человек. Конкретность — это отношение экзистенциальных категорий друг к другу. Историческая точность и историческая действительность — это широта.

Однако экзистенциальную действительность сообщить нельзя; и субъективный мыслитель имеет в своей собственной этической экзистенции свою собственную действительность. Когда нужно понять действительность кого-то третьего, таковая должна пониматься как возможность; и сообщающий, который отдает себе в этом отчет, будет, следовательно, обращать внимание на то, чтобы его экзистенциальное сообщение — именно для того, чтобы направляться к экзистенции, — совершалось в форме возможности. Изложение в форме возможности располагается к адресату настолько близко, насколько это возможно между двумя людьми, чтобы в сообщенном экзистировать. Позвольте мне еще раз прояснить этот вопрос. Люди, должно быть, полагают, что благодаря рассказам о том, что такой-то и такой-то действительно сделал то-то и то-то (великое, исключительное), читателю это становится настолько ближе, что он должен захотеть сделать то же самое, экзистировать в том же самом, —