Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

к развитию человеческого духа (т. е. наподобие отношения экземпляра животного к своему виду), так, словно развитие духа — это нечто такое, что одно поколение может по завещанию передать в пользу другого, словно индивидуумы определены не как дух, а как поколение, — что не только самопротиворечиво, но и этически омерзительно. Развитие духа — это самодеятельность; духовно развитый индивидуум, умирая, уносит свое развитие с собой; если следующий за ним индивидуум должен достичь того же, то это должно произойти благодаря его собственной самодеятельности, а посему он ничего не должен перескочить. Разумеется, удобнее, легче и wohlfeilere[354] — кричать во все горло, что ты рожден в спекулятивном девятнадцатом столетии.

Если бы индивидуум самым прямым и непосредственным образом относился к развитию человеческого духа, то из этого следовало бы, что в каждом поколении рождались бы лишь дефектные экземпляры людей. Но есть же все-таки разница между поколением людей и косяком селедки, хотя теперь стало хорошим тоном наслаждаться игрой красок этого косяка и пренебрежительно относиться к индивидуумам, которые стоят не больше, чем селедка. С научной и всемирно-исторической точек зрения, наверно, можно быть безразличным к такому возражению, но этика тоже должна бы все-таки иметь голос в рамках каждого воззрения на жизнь. Однако этику, как уже было сказано, вытолкнули из системы, и самое большее, что вместо нее получают, это некий суррогат, который смешивает всемирно-историческое и индивидуальное, приводящие в замешательство кричащие требования времени и вечные требования совести к индивидууму. Этика сосредоточивается на индивидууме, и с этической точки зрения долг каждого индивидуума заключается в том, чтобы стать цельным человеком, поскольку это является предпосылкой этики, что каждый рожденный в состоянии стать таковым. Даже если никто этого не достигает, ничего не меняется: главное, что требование предъявлено; и даже если множество трусливых, заурядных и ослепленных индивидуумов сплотились для того, чтобы, предав самих себя, с помощью поколения стать чем-то en masse, то этика не торгуется.

С научной точки зрения это может быть вполне правильно и, возможно, настолько мастерски, что я отнюдь не притязаю на роль судьи, так вот, это может быть вполне правильно — абстрактно-диалектически подниматься в психологическом определении от психосоматического к психическому и далее — к пневматическому, однако эта научная выкладка не должна все-таки задевать конкретное человеческое существование. В экзистенции абстрактное научное определение того, что такое быть человеком, является, возможно, и чем-то более высоким, но, возможно, и чем-то более низким, нежели такое определение: быть единичным экзистирующим человеком, — однако, в любом случае, в экзистенции имеются одни только «человеки». Поэтому в отношении экзистенции невозможно объединять дифференцированные моменты в направлении мышления, так как этот продвигающийся вперед метод не соответствует экзистированию в качестве человека. В экзистенции все моменты должны присутствовать одновременно. В экзистенциальном измерении мышление стоит ничуть не выше, чем фантазия и чувство, но скоординировано с ними. В экзистенции преимущество мышления приводит в замешательство. Если, напр., говорят: «ожидание вечного блаженства по ту сторону — это представление, основанное на конечной рефлексии разума, представление, которое не может удерживаться перед мышлением, ergo об этом вполне можно вести речь в популярной лекции перед ограниченной аудиторией, которая никогда не выходит за рамки сферы представления, но для мыслящего это различение упраздняется», — то надо ответить: «совершенно верно, перед мышлением, перед абстрактным мышлением, оно не может удерживаться, но тогда абстрактное мышление, в свою очередь, не может удерживаться против экзистенции; как только я должен действительно экзистировать, сразу же имеет место различение, а экзистенциальным следствием упразднения этого различения является, как было показано выше, самоубийство». — Говорят, что абсолютность основоположения о противоречии — это иллюзия, которая исчезает перед мышлением. Верно, но тогда абстракция мышления — это снова-таки фантом, который исчезает перед действительностью экзистенции; так как снятие тезиса о противоречии, если это снятие должно быть чем-то, а не литературной выдумкой в воображении сказочного существа, означает для экзистирующего, что он сам прекратил экзистировать. — Вера, говорят, — это непосредственное [355], мышление снимает непосредственное. С абстрактной точки зрения это выглядит вполне хорошо, но я хотел бы все-таки знать, каким это образом у экзистирующего получалось бы экзистировать, если бы он аннулировал всю свою непосредственность. Не без основания Брат Тацитурнус сетует на то, что все люди пишут книги, в которых непосредственность аннулируется, тогда как никто и слова не проронил о том, каким же образом тогда получается экзистировать.

Наука упорядочивает моменты субъективности в знании о них, и это знание есть наивысшее, а всякое знание является снятием, изъятием из экзистенции. В экзистенции это не имеет силы. Пускай мышление пренебрегает фантазией, но тогда фантазия в отместку пренебрегает мышлением, и то же самое с чувством. Задача не в том, чтобы упразднить одно за счет другого, задачей является равенство и одновременность, и медиум, в котором все объединяется, — это экзистирование.

То, что на место экзистенциальной одновременности (как задачи) ставится научный процесс, задевает саму жизнь. Даже когда мы имеем дело с различными возрастами, где последовательное обнаруживается так явно, задачей является одновременность. Можно, конечно, остроумно заметить, что мир, человеческий род, постарел, — но разве мы перестали рождаться детьми? А в индивидууме имеет силу облагораживание последовательного в одновременности. Быть молодым, потом состариться и потом, в конце концов, умереть — это заурядная экзистенция, поскольку эту заслугу имеет и животное. Но объединить моменты жизни в одновременности — вот это задача. Таким образом, заурядная экзистенция — это когда человек оборвал всякую связь с детством и является человеком лишь фрагментарно; такой же жалкой оказывается экзистенция и тогда, когда мыслящий, который одновременно ведь является и экзистирующим, лишается фантазии и чувства, — что так же скверно, как и лишиться разума.

И все-таки именно этого, кажется, желают люди. Они вытесняют и выпроваживают поэзию как преодоленный момент, потому что она больше всего отвечает фантазии. В научном процессе они вполне могут отвести ей место как преодоленному моменту, однако в экзистенции имеет силу следующее: до тех пор пока есть человек, который претендует на человеческую экзистенцию, он должен сохранять поэзию и все его мышление должно не мешать ее чарам, но, скорее, приукрашивать их. То же самое с религией. Религия — это не что-то такое для детских душ, что с годами должно быть оставлено, зато вот желание сделать это свидетельствует о ребяческом суеверии относительно мышления. Истинное не выше, чем доброе и прекрасное; истинное, доброе и прекрасное сущностно принадлежат каждой человеческой экзистенции, и для экзистируюшего они объединяются не в мышлении о них, а в экзистировании.

Однако, подобно тому как в одно время носят круглые шляпы, а в другое — треугольные, так и мода нашего поколения