Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

самых простых экзистенциальных проблем. Я вполне готов признать, что в систематической бухгалтерии, рядом с такими людьми, я недостоин числиться и за полный нуль; я готов признать, что задачи систематического мышления намного более великие, и подобные мыслители стоят, следовательно, намного выше, чем субъективный мыслитель; но если это и вправду так, тогда они, пожалуй, легко смогут объяснить и более простое.

В то время как задача абстрактного мышления заключается в том, чтобы абстрактно понять конкретное, задача субъективного мыслителя, наоборот, — в том, чтобы конкретно понять абстрактное. Абстрактное мышление направлено от конкретного человека к чистому человеку; субъективный мыслитель понимает абстрактное «быть человеком», погружаясь в конкретное: быть этим единичным экзистирующим человеком.

Понять самого себя в экзистенции — это был греческий принцип; и как бы мало содержания ни находили иногда в учении какого-нибудь греческого философа, он имел одно преимущество: он никогда не был комичным. Я хорошо знаю, что если бы в наши дни кто-нибудь захотел жить как греческий философ, т. е. если бы он, экзистируя, выражал, экзистируя, углублялся в то, что он должен был бы называть своим воззрением на жизнь, то его считали бы сумасшедшим. Пусть так. Но быть исключительно умным, просто заумным, настолько заумным, что высокоуважаемому философу, спекулирующему, однако же, над экзистенциальными проблемами (напр., христианством), никогда и в голову не придет, кого в целом мире это могло бы касаться, — не говоря уже о том, чтобы это касалось его самого, — я нахожу это смешным. — Любой скепсис является разновидностью идеализма. Когда, напр., скептик Зенон осваивал скепсис таким образом, что, экзистируя, не давал себя аффицировать ничему встречному и однажды, уступив дорогу бешеной собаке, должен был сконфуженно признать, что и скептический философ все-таки иногда является человеком, то я не нахожу в этом ничего смешного. Здесь нет никакого противоречия, а комическое всегда лежит в противоречии. Когда же думаешь о жалких идеалистических остротах, об этой кокетливой забаве — быть идеалистом за кафедрой, тогда как человек ни разу-то действительным идеалистом и не был, но лишь играет в идеалиста, эту свою самую излюбленную игру, когда вспоминаешь «кафедральную» фразу, что надо все подвергнуть сомнению... за кафедрой, — тогда, что ж, тогда не писать сатиру невозможно, если только рассказываешь истину. Если бы человек захотел быть идеалистом, экзистируя, то он за полгода узнал бы совершенно другие вещи, нежели игра в прятки за кафедрой. Быть идеалистом в воображении совсем не трудно, но экзистировать как идеалист — это крайне напряженная жизненная задача, потому что экзистирование является как раз возражением против этого. Экзистируя, выражать то, что человек понял о самом себе, и таким образом понимать себя — это нисколько не комично; но понимать все, только не себя самого, — это очень комично.

В известном смысле субъективный мыслитель говорит так же абстрактно, как и абстрактный мыслитель, поскольку если этот последний ведет речь о чистом человечестве, о чистой субъективности, то первый — об одном человеке (unum noris, omnes). Но этот один человек — экзистирующий человек, и трудность никуда не пропадает.

Понять самого себя в экзистенции — это и христианский принцип, только это «самого» получило здесь более богатые и более глубокие определения, которые еще труднее понять в сочетании с экзистированием. Верующий — это субъективный мыслитель, и отличие, как было показано выше, есть лишь между простым человеком и простым мудрецом. Это «самого себя» — опять же не чистое человечество, не чистая субъективность и тому подобные вещи, благодаря которым все становится легким, потому что трудность устраняется и все дело переносится в театр теней, устраиваемый абстракцией. Здесь трудность большая, чем для грека, так как совмещаются еще большие противоположности, поскольку экзистенция парадоксальным образом акцентирована как грех, а вечность — как Бог во времени. И трудность заключается в том, чтобы в этом экзистировать, а не абстрактно из-мышлять себя отсюда и абстрактно размышлять, напр., о вечном Богостановлении и тому подобных вещах, которые появляются, когда трудность устраняется. Поэтому экзистенция верующего еще более страстная, чем экзистенция греческого философа (который даже в том, что касается атараксии, в высокой степени нуждался в страсти): поскольку экзистенция дает страсть, но парадоксальная экзистенция дает максимум страсти.

Абстрагироваться от экзистенции — значит устранять трудность; однако оставаться в экзистенции таким образом, что в одно мгновение человек понимает одно, а в другое мгновение — другое, значит не понимать самого себя. Но понимать вместе крайние противоположности и, экзистируя, понимать в этом самого себя — это очень трудно. Нужно лишь обратить внимание на самого себя и на разговоры людей, чтобы увидеть, как редко это удается. — Один — добрый, другой — благоразумный; или один и тот же человек один раз поступает по-доброму, другой раз — благоразумно; но одновременно в одном и том же видеть самое благоразумное и видеть это лишь ради добра — это уже трудно. Один смеется, другой плачет; или один и тот же человек смеется и плачет в разное время. Но в одном и том же видеть одновременно комическое и трагическое — это трудно. Быть подавленным своим грехом, а затем снова быть бойким парнем — это не трудно; но быть одновременно подавленным и беспечным — это трудно. Мыслить одно и при этом обязательно забывать все остальное — это не трудно; но мыслить одно и в то же самое мгновение иметь при себе противоположное, объединяя и то, и другое в экзистенции, — это трудно. Обладать за 70-летнюю жизнь всеми возможными настроениями и оставить после себя свою жизнь как красочный каталог, в котором найдутся страницы на любой выбор, — это все-таки не столь трудно; но быть преисполненным одним настроением и наряду с ним — противоположным, и, давая слово и пафос первому настроению, хитро подводить противоположное — это трудно, и т. д.

Несмотря на все напряжение, субъективный мыслитель получает лишь самый скромный доход. Чем больший вес получает идея поколения, даже в обыкновенном представлении, тем ужаснее переход: вместо того чтобы вместе с другими принадлежать поколению и говорить: «мы, наше время, девятнадцатое столетие», — стать единичным экзистирующим человеком. Я согласен, что это бесконечно мало, поэтому-то и требуется великое отречение, чтобы не пренебрегать этим. Что же это такое — единичный экзистирующий человек? Да, наше время знает только то, как он мал; однако в этом именно и заключается особая безнравственность века. Она есть у каждого поколения. Безнравственность нашего времени, возможно, не в удовольствии, наслаждении и чувственности, но, скорее, в пантеистически безмерном пренебрежении единичным экзистирующим человеком. Среди всеобщего ликования по поводу нашего времени и девятнадцатого столетия скрытно слышится тон тайного презрения к человеческому бытию; среди всей важности поколения обнаруживается отчаяние по поводу того, чтобы быть человеком. Всё, всё вместе,