Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

отношению к действительности мыслителя. Но из-за такой болтливости в интеллектуальной сфере получают совершенно сбивающее с толку сходство с верующим. Верующий как раз бесконечно заинтересован в действительности другого. Именно это является для верующего решающим, и его заинтересованность — не любопытство, а абсолютная зависимость от предмета веры.

Предмет веры — это действительность другого; ее отношение — это бесконечная заинтересованность. Предмет веры — это не учение, потому что тогда отношение было бы интеллектуальным, и речь не о том, чтобы халтурить, а о том, чтобы достигнуть высшего предела интеллектуального отношения. Предмет веры — это не учитель, у которого есть учение, потому что если у учителя есть учение, то учение ео ipso важнее учителя и отношение носит интеллектуальный характер, и здесь речь не о том, чтобы халтурить, а о том, чтобы достигнуть высшего предела интеллектуального отношения. Предмет веры — это действительность учителя, то, что учитель действительно существует. А потому ответ веры имеет абсолютный характер: или Да, или Нет. Ответ веры не относится ни к учению (в том смысле, истинно оно или нет), ни к учителю (в том смысле, истинно его учение или нет), а является ответом на вопрос о факте: принимаешь ли ты, что он действительно существовал? И, нужно отметить, ответ дается с бесконечной страстью. Применительно к человеку будет необдуманно — придавать бесконечный вес тому, существовал он или нет. Поэтому если предмет веры — человек, то все дело оказывается дурацкой выходкой глупого человека, который не понял даже эстетического и интеллектуального. А посему предмет веры — это действительность Бога, действительность в значении экзистенции. Но экзистировать означает, прежде всего, быть единичным, почему мышление и должно отворачиваться от экзистенции, ведь единичное нельзя мыслить, только общее. Итак, предмет веры — действительность Бога в экзистенции, т. е. Его действительность в качестве единичного, т. е. то, что Бог существовал как единичный человек.

Христианство — это не учение о единстве божественного и человеческого, о субъект-объекте, не станем упоминать прочие логические описания христианства. Если бы христианство было учением, то отношение к нему не было бы верой, потому что к учению может быть только интеллектуальное отношение. Поэтому христианство — не учение, а факт, что Бог существовал.

Таким образом, вера — это не задание для тугодума в интеллектуальной сфере, занятие для слабых голов. Вера — это самостоятельная сфера, и любое непонимание христианства немедленно проявляется в том, что христианство превращается в учение и втягивается в круг интеллектуального. То, что в интеллектуальной сфере считается наивысшей точкой — стать совершенно безразличным к действительности учителя, — переворачивается в сфере веры, наивысшей точкой которой является quam maxime бесконечная заинтересованность в действительности учителя.

Единственная действительность — это собственная этическая действительность индивидуума. — Меня не удивляет, если многим это кажется удивительным. Мне же кажется странным то, что люди завершили систему и даже системы, не спрашивая об этическом. Если бы только снова был возобновлен диалог в греческом стиле, чтобы проверить, что люди знают, а что нет, то все выдрессированное, противоестественное, вся вычурная заумь вскоре бесследно исчезла бы. Я вовсе не считаю, что Гегель должен был пуститься в разговоры со слугой и что это нечто доказывало бы, если бы он оказался непонятым последним, хотя всегда остаются прекрасным панегириком Сократу те простые слова Диогена Лаэртского, где он говорит, что Сократ философствовал на базарах и площадях. Между тем, я так все же не считаю, и мое предложение менее всего является каким-то «подзаборным» посягательством на науку. Но пускай гегельянец или сам Гегель побеседуют с развитым человеком, который искушен в диалектике благодаря тому, что он экзистировал, тогда с самого начала будет положено препятствие всему аффектированному и химерическому. Когда не переставая, словно на одном дыхании, пишут или надиктовывают параграфы, содержащие обещания, что в конце все станет ясно, то становится все труднее и труднее обнаружить, где находится начало путаницы, и найти твердую отправную точку. С помощью «в конце все должно проясниться» и, в качестве промежуточного варианта, с помощью такой категории, как «здесь не место останавливаться на этом подробнее», являющейся краеугольным камнем системы, категории, которая часто используется столь же смешным образом, как если бы кто-то в рубрике «опечатки» привел одну и затем присовокупил: «в книге их, конечно, намного больше, но здесь не место останавливаться на этом подробнее», — итак, с помощью этих двух определений людей и дурачат постоянно, при этом одно обманывает дефинитивно, другое — предварительно. В ситуации диалога вся фантастичность чистого мышления не произвела бы совершенно никакого впечатления. — Вместо того чтобы отдать должное идеализму — однако, стоит заметить, отклонив при этом вопрос об отношении действительности (об уклоняющемся An-sich[335]) к мышлению как искушение, которое, как и все другие искушения, невозможно устранить, если этому искушению поддаваться; вместо того чтобы положить конец дезориентирующему указанию Канта, который соотнес действительность с мышлением; вместо того чтобы направить действительность к этическому — вместо всего этого Гегель, конечно же, пошел дальше, ибо он стал фантастическим и преодолел скепсис идеализма с помощью чистого мышления, которое является гипотезой и, даже если само оно не выдает себя за таковое, чем-то фантастическим; и над этим триумфом чистого мышления (в том смысле, что мышление и бытие суть одно) можно и смеяться, и плакать, поскольку в чистом мышлении действительно совершенно невозможно спрашивать о различии. — То, что мышление имеет реальность, греческая философия принимала безоговорочно. Посредством рефлексии над мышлением должны были бы прийти к тому же результату. Но почему мыслительную реальность перепутали с действительностью? Мыслительная реальность — это возможность, и мышление должно просто отклонить любой дальнейший вопрос о том, действительно ли это.

Уже в отношении Гегеля к Канту обнаруживается проблематичность «метода». Скепсис, который налагает запрет на само мышление, не может быть остановлен благодаря продумыванию, так как это должно происходить посредством мышления, которое занимает сторону восставшего. Ему должен быть положен конец. Отвечать Канту внутри фантастического театра теней чистого мышления означает как раз не отвечать ему. — Единственное An-sich, которое нельзя помыслить, — это экзистирование, с каковым мышление не имеет никакого дела. Но каким образом чистое мышление могло бы устранить эту трудность, когда оно именно в качестве чистого мышления абстрактно, а то, от чего оно абстрагируется, т. е. экзистенция, и является как раз тем, что оно должно было бы объяснить.

Если экзистирование мыслить нельзя, а экзистирующий является все-таки мыслящим, то что это должно означать? Это должно означать, что он мыслит моментами, он мыслит вперед и он мыслит постфактум. Его мышление не может обрести абсолютную континуальность. Экзистируюший только фантастическим образом может постоянно быть sub specie ае terni.

Разве мыслить — это то же самое, что творить,