Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

собственной действительности, я спрашиваю о возможности этого, и такая возможность не является эстетически и интеллектуально незаинтересованной, но представляет собой помысленную действительность, которая относится к моей собственной действительности в том смысле, что я могу это реализовать.

Как истины и есть истина. Поэтому не будет истиной, если отвечать на вопрос в том медиуме, где этот вопрос не может возникнуть. Именно так обстоит дело, если объяснять действительность внутри возможности, если различать между возможностью и действительностью внутри возможности. Если же о действительности спрашивают не эстетически и не интеллектуально, а только этически, причем этически опять же в плане своей собственной действительности, то этически каждый индивидуум обособлен для себя. Ирония и лицемерие, эти две противоположности, каждая из которых, однако, выражает то противоречие, что внешнее — это не внутреннее (лицемерие, представляясь хорошим, ирония, представляясь плохой), убедительно показывают в связи с рассматриваемым вопросом об этическом внутреннем, что действительность и обман одинаково возможны, что обман может простираться так же далеко, как и действительность. Только сам индивидуум может знать, что есть что. Спрашивать об этическом внутреннем в другом индивидууме — это уже не этически, поскольку это отвлечение. Если же об этом все-таки спрашивают, то имеет место та трудность, что действительность другого я постигаю только посредством мышления, следовательно, переводя эту действительность в возможность, где затем с таким же успехом можно мыслить и возможность обмана. Это полезная подготовка к этическому экзистированию — заучить, что единичный человек стоит в одиночестве.

Недоразумение — спрашивать о действительности эстетически и интеллектуально; недоразумение — этически спрашивать о действительности другого человека, так как нужно спрашивать только о своей собственной. Здесь обнаруживается отличие веры (sensu strictissimo. веры, которая ссылается на нечто историческое) от эстетического, интеллектуального и этического. Бесконечно заинтересованно спрашивать о действительности, которая не является моей собственной, означает желание верить и выражает парадоксальное отношение к парадоксу. В эстетическом плане так спрашивать нельзя, только если по недомыслию, потому что с эстетической точки зрения возможность выше, чем действительность; в интеллектуальном — тоже, потому что и с интеллектуальной точки зрения возможность выше, чем действительность, но и в этическом плане нельзя, так как с этической точки зрения индивидуум бесконечно заинтересован исключительно в своей собственной действительности. — Вера аналогична этическому в смысле бесконечной заинтересованности, благодаря которой верующий абсолютно отличается от эстетика и мыслителя, но он, в свою очередь, отличается и от этика тем, что бесконечно заинтересован в действительности другого (напр., в том, что Бог действительно существовал).

В эстетическом и интеллектуальном плане считается, что действительность понята и осмыслена только тогда, когда ее esse растворено в ее posse. В этическом плане считается, что возможность понята только тогда, когда каждое posse действительно есть esse. Если эстетическое и интеллектуальное смотрят за тем, чтобы опротестовывалось всякое esse, которое не есть posse; если этическое смотрит за тем, чтобы осуждалось всякое posse, которое не есть esse, т. е. posse в самом индивидууме, тогда этическое не имеет дела с другими индивидуумами. — В наше время все перемешалось: эстетическому отвечают с этической точки зрения, вере — с интеллектуальной и т. д. Со всеми вопросами покончили и, однако же, не обратили никакого внимания на то, в какой именно сфере находит свой ответ каждый вопрос. В мире духа это порождает еще большую путаницу, чем если бы, например, в мире бюргерском дело духовного плана получило ответ, скажем, из комиссии по мощению мостовых.

Можно ли тогда отождествить действительность и внешнее бытие? Никоим образом. В эстетическом и интеллектуальном плане убедительно и совершенно правильно показано, что внешнее — только обман для того, кто не схватывает идеальность. Брат Тацитурнус говорит (с. 341): «Исторические познания только способствуют обману чувств, которые пленяются материальным. Что именно я знаю в историческом плане? Материальное. Идеальность я знаю через себя самого, а если я не знаю ее через себя самого, то я не знаю ее вовсе, и никакое историческое знание мне не поможет. Идеальность — это не движимое имущество, которое можно перевозить от одного к другому, или нечто, что идет в придачу при оптовой закупке. Если я знаю, что Цезарь был велик, то я знаю, что такое великое и на него ориентируюсь, в противном случае, я не знаю, что Цезарь был велик. Рассказ истории о том, что об этом свидетельствуют солидные мужи, что нет никакого риска в том, чтобы принять это мнение, ибо определенно известно, что он был великим человеком, что весь исход дел доказывает это, — все это совершенно не помогает. Верить в идеальность с чужих слов — это то же самое, что смеяться над шуткой не потому, что ты понял ее, а потому, что кто-то другой сказал, что это шутка. Если это так, то для человека, который смеется, веря на слово, из почтения, шутку с таким же успехом можно, в сущности, и не произносить, и он будет смеяться с той же выразительностью». — Что же такое действительность? Идеальность. Однако с эстетической и интеллектуальной точек зрения идеальность — это возможность (приведение ab esse ad posse). С этической точки зрения идеальность — это действительность в самом индивидууме. Действительность — это бесконечно заинтересованная в экзистировании внутренность, каковой этический индивидуум сам для себя и является.

Если я понимаю мыслителя, то именно в той же самой степени, в какой я его пониманию, его действительность (то, что он экзистирует как единичный человек, что он сам действительно понял это таким-то образом и т. д. или что он сам действительно это реализовал) мне совершенно безразлична. В этом философия и эстетика правы, и речь идет как раз о том, чтобы верно удерживать такое положение вещей. Однако в этом не содержится никакой защиты для чистого мышления как медиума сообщения. Т. е. если его действительность мне, изучающему, безразлична — равно как и, наоборот, моя — ему, — из этого никоим образом не следует, что он сам может быть безразличен к своей собственной действительности. Его сообщение должно нести на себе печать таковой, хотя и не прямым образом, поскольку между людьми это не может быть сообщено в прямой форме (ибо такое отношение является парадоксальным отношением верующего к предмету веры) и не может быть понято прямо, но должно быть представлено косвенно, чтобы это можно было косвенно понять.

Если отдельные сферы самым решительным образом не отделяются одна от другой, все запутывается. Если, таким образом, некто выказывает любопытство относительно действительности мыслителя, находит для себя интересным что-либо узнать о ней от людей и т. д., то с интеллектуальной точки зрения он заслуживает упрека, потому что в интеллектуальной сфере вершиной является как раз полное безразличие по