Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

химерическая. Превосходно, если человек в состоянии объяснить прошлое, всю всемирную историю, но если только эта способность понять прошедшее должна быть чем-то высочайшим для еще живущего, то такая позитивность является скепсисом, и скепсисом опаснейшим, потому что он выглядит крайне обманчиво в свете всего того неслыханно многого, что понимает человек. Поэтому с гегелевской философией может случиться та ужасная вещь, что косвенное нападение окажется самым опасным. Пускай скептически настроенный юноша — но экзистирующий скептик, — со свойственным юности неограниченным доверием к своему герою, уверенно последует за ним, чтобы найти в гегелевской позитивности истину, истину для экзистенции, — он пишет на Гегеля ужасную эпиграмму. Не поймите меня превратно. Я вовсе не считаю, что любой юноша в состоянии одолеть Гегеля, отнюдь нет; если юноша так много о себе воображает и настолько глуп, чтобы верить в это, то его нападение ничего не значит. Напротив, если он о нападении никогда и не помышляет, если он с женской преданностью желает безусловно подчиниться Гегелю, но все же имея достаточно силы, чтобы удерживать свой вопрос, то он, сам об этом не подозревая, является сатириком. Этот юноша — экзистирующий скептик; пребывая постоянно в сомнении, он хватается за истину, чтобы иметь возможность в ней экзистировать. Следовательно, он негативен, а философия Гегеля ведь позитивна — не удивительно тогда, что он на нее полагается! Но смотрите, для экзистирующего чистое мышление — это химера, если, конечно, истина предназначена для того, чтобы в ней экзистировать. Экзистировать под руководством чистого мышления — это все равно что в Дании путешествовать по маленькой карте всей Европы, на которой Дания не больше стального пера; это даже еще невозможнее. Восхищение юноши, его воодушевление, его неограниченное доверие к Гегелю являются как раз сатирой на Гегеля. Это уже давно осознали бы, если бы не одно мнение, с помощью которого держится чистое мышление и которое так импонирует людям, что они не решаются ни на что другое, кроме как ликовать по поводу своего понимания, несмотря на то что оно все же в известном смысле невозможно, поскольку под руководством этой философии никто не может прийти к пониманию самого себя, что, пожалуй, является абсолютным условием для любого другого понимания. Сократ как-то сказал иронически, что он не знает с определенностью, человек ли он или нечто другое; гегельянец же в исповедальне может со всей торжественностью сказать: я не знаю, являюсь ли я человеком, но систему я понял. Мне же все-таки хочется сказать: я знаю, что я — человек, и я знаю, что я систему не понял. И коль уж я это открыто сказал, то хочу добавить: если один из наших гегельянцев желает позаботиться обо мне и помочь мне в понимании системы, то с моей стороны не будет никаких препятствий. Я постараюсь быть по возможности глупым, чтобы не иметь, чего доброго, никакой другой предпосылки, кроме моего незнания, чтобы я мог научиться как можно большему; и я постараюсь быть по возможности равнодушным к каждому обвинению в ненаучности, чтобы только быть уверенным, что я чему-то учусь.

Экзистировать без страсти невозможно, если только не понимать экзистирование в расхожем смысле. Поэтому каждый греческий мыслитель был также по сути страстным мыслителем. Я часто задумывался над тем, как можно привести человека в состояние страсти. Так, я подумал, что если бы я посадил его на лошадь и она затем испугалась и понесла в самый дикий карьер; или еще лучше — чтобы действительно дать страсти обнаружить себя, — если бы я человека, желающего как можно быстрее добраться до места (и, следовательно, уже отчасти пребывающего в страсти), посадил на лошадь, которая едва может идти, — а ведь экзистирование как раз таково, если только человек осознает это. Или если бы возничему, которого больше ничего не может привести в состояние страсти, запрягли в повозку одновременно Пегаса и клячу и сказали; теперь езжай, — тогда, я думаю, дело пошло бы на лад. Так же обстоит дело и с экзистированием, если только человек осознает это. Вечность — как тот крылатый конь, бесконечно быстра, временность — кляча, а экзистирующий — возница, т. е. если, конечно, экзистирование — это не то, что обычно таковым называют, потому что в таком случае экзистирующий — никакой не возница, а пьяный мужик, который лежит и спит в повозке, предоставив лошадей самим себе. Разумеется, он тоже везет, он тоже кучер, — и точно таким же образом, вероятно, имеется кто-то, кто... тоже экзистирует.

Поскольку экзистенция — это движение, то здесь должно быть нечто континуальное, что не дает движению распасться, в противном случае нет никакого движения. Подобно тому как выражение, что все истинно, означает, что ничто не истинно, точно так же и выражение, что все находится в движении, означает, что нет никакого движения [325]. Неподвижное принадлежит движению и как цель — τ λος — и как мера — μ τρον движения, — иначе утверждение, что все находится в движении — если еще при этом убирают время и говорят, что все и всегда есть движение, — ео ipso означает бездвижье. Поэтому Аристотель[326], который всячески акцентирует движение, говорит, что Бог, сам неподвижный, движет все. В то время как чистое мышление без всяких околичностей упраздняет все движение или бессмысленно привносит его в логику, для экзистирующего трудность заключается в том, чтобы придать экзистенции континуальность, без которой все просто исчезает. Абстрактная континуальность — это никакая не континуальность, а то, что экзистирующий экзистирует, сущностно препятствует континуальности, тогда как страсть — это моментальная континуальность, которая одновременно сдерживает и является импульсом к движению. Для экзистирующего цель и мера[327] движения — это решение и повторение. Вечное — это континуальность движения, но при этом абстрактная вечность лежит вне движения, а конкретная вечность — это максимум страсти в экзистирующем. Т. е. вся идеализирующая [328] страсть — это антиципация вечного в экзистенции, необходимая экзистирующему для того, чтобы экзистировать [329]; вечность абстракции обретается благодаря отворачиванию от экзистенции; экзистирующий может вступить в чистое мышление только посредством весьма сомнительного начала, некоего щекотливого обстоятельства, которое потом мстит тем, что экзистенция экзистирующего становится ничего не значащей, а его речь — несколько безумной, что является довольно распространенным случаем в наше время, время, в которое редко или вовсе никогда не услышишь, чтобы человек говорил так, как будто он осознает, что он единичный экзистирующий человек; нет, у него пантеистически кружится голова, даже если это он ведет речь о миллионах, государствах и всемирно-историческом развитии. Однако страстная антиципация вечного для экзистируюшего — это все же не абсолютная континуальность, но лишь возможность приближения к той единственно истинной континуальности, каковая может быть дана