Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

даже понять, о чем его спрашивают, ибо он никогда не имел дела с грядущим и ничего не знает о решении? В таком случае я прекрасно вижу, что тот, с кем я имею честь говорить, — вовсе не человек. А я к этому еще не готов, потому что для меня это нечто удивительное, что обнаруживаются такие загадочные существа. Перед эпидемией холеры обычно появляется порода мух, которой до этого не было видно, — не должен ли, таким образом, этот сказочный чистый мыслитель быть знаком того, что человечеству предстоит несчастье, что оно, напр., лишится этического и религиозного? Итак, следует быть очень осторожным с абстрактным мыслителем, который не только желает пребывать в чистом бытии абстракции, но хочет, чтобы таковое было чем-то наивысшим для человека и чтобы такое мышление, которое ведет к игнорированию этического и непониманию религиозного, было наивысшим человеческим мышлением. Не следует, однако, и торопиться говорить, что sub specie aeterni, там, «где все есть и ничего не возникает» [323] (учение элеатов), должно бы быть и aut-aut. Напротив, там, где все находится в становлении, где от вечности присутствует лишь столько, чтобы она могла удерживать человека в страстном решении, где вечность относится к становящемуся как будущее, здесь абсолютная дизъюнкция у себя дома. Т. е. если я совмещаю вечность и становление, я получаю не покой, а будущее. Отсюда выходит, что христианство возвестило вечность как грядущее, поскольку таковая была возвещена экзистирующим, и следовательно, она тоже принимает абсолютное aut-aut.

Все логическое мышление совершается на языке абстракции и sub specie aeterni. Мыслить так экзистенцию означает отворачиваться от трудности, трудности мыслить вечное в становлении, к чему человек все-таки принужден, поскольку мыслящий сам находится в становлении. Поэтому абстрактно мыслить легче, чем экзистировать, если, конечно, не иметь в виду то, что люди обычно называют экзистированием (это же можно сказать и в отношении фразы «быть субъектом»). Перед нами снова пример того, как самая простая задача оказывается самой трудной. Экзистировать — так думают люди — это не какая-то вещь и тем более не искусство — мы ведь все экзистируем; но если мыслить абстрактно, это — нечто. Однако воистину экзистировать, следовательно, пронизывать свою экзистенцию сознанием, одновременно как будто бы намного превосходя ее в вечности и все-таки актуально присутствуя в ней самой и вместе с тем в становлении, — это воистину трудно. Если бы мышление в наше время не стало чем-то таким странным, чем-то заученным, то и мыслители тоже производили бы на людей совсем другое впечатление — как это было в Греции, где мыслитель был страстным экзистирующим, воодушевленным своим мышлением; как это однажды было в христианстве, где мыслитель был верующим, который воодушевленно старался понять самого себя в экзистенции веры. Если бы так обстояло дело с мыслителями и в наше время, то чистое мышление не привело бы к самоубийству, одному за другим, ибо самоубийство — это единственное экзистенциальное следствие чистого мышления, если последнее не относится к человеческому бытию как нечто частное и не согласуется с этическим и религиозным личным экзистированием, но претендует на то, чтобы быть всем и быть Высочайшим. Мы восхваляем не самоубийство, а страсть. Ныне же мыслитель — это весьма достопримечательное животное, которое в определенное время дня выказывает редкое остроумие, но помимо этого ничего общего с человеком не имеет.

Мыслить экзистенцию sub specie aeterni и в абстракции значит по сути аннулировать ее, что является такой же заслугой, как и провозглашенное снятие принципа противоречия. Экзистенцию нельзя мыслить без движения, а движение нельзя мыслить sub specie aeterni. Опустить движение — в этом как раз нет ничего мастерского, а вот ввести его в логику в качестве перехода, вместе со временем и пространством, — это лишь новая путаница. Между тем, поскольку всякое мышление принадлежит вечности, экзистируюший сталкивается с трудностью. С экзистенцией обходиться так же трудно, как и с движением. Если я ее мыслю, то я ее упраздняю и, таким образом, не мыслю ее. Можно тогда, пожалуй, с полным правом сказать, что есть нечто, что мыслить нельзя, а именно: экзистирование. Однако и здесь опять же есть трудность, поскольку экзистенция совмещает эти два момента благодаря тому, что мыслящий экзистирует.

Поскольку греческая философия не была рассеянной, движение являлось постоянным предметом ее диалектических усилий. Греческий философ был экзистирующим и не забывал об этом. Поэтому, чтобы иметь возможность мыслить, он прибегал к помощи самоубийства, или умирания и смерти, в пифагорейском и сократовском смысле[324]. Он сознавал, что он мыслящий, но одновременно сознавал, что экзистенция как медиум постоянно препятствует ему в том, чтобы мыслить непрерывно, так как она постоянно вводит его в становление. Следовательно, чтобы быть в состоянии воистину мыслить, он сам лишал себя жизни. Современная философия надменно усмехается над подобным ребячеством — право, как будто бы каждый современный философ не знает (так же твердо, как он знает, что мышление и бытие — это одно), что это не стоит трудов — быть тем, что он мыслит.

Следует придерживаться именно пункта, касающегося экзистирования и этического требования к экзистирующему, если абстрактная философия и чистое мышление намерены все объяснить, устраняя своим объяснением решающее; нужно бесстрашно отважиться быть человеком и не дать запугать или одурачить себя настолько, чтобы стать чем-то наподобие призрака. Другое дело, если чистое мышление хочет объясниться по поводу своего отношения к этическому и к этической, экзистирующей индивидуальности. Однако оно никогда не делает этого, да, оно даже не делает вид, что собирается это сделать, поскольку оно в этом случае должно будет также ввязаться в диалектику иного рода — греческую диалектику или экзистенциальную диалектику. Под всем, что называет себя мудростью, каждый экзистирующий вправе потребовать подпись этики. Если же начало однажды положено, если имеет место неприметный переход, когда человек мало-помалу предает забвению экзистирование, чтобы мыслить sub specie aeterni, тогда возникает возражение другого рода. Внутри чистого мышления можно, пожалуй, выдвигать еще очень много возражений против гегелевского подхода, но при этом ничего по сути не меняется. Но сколь охотно я в качестве ничтожного читателя, который никоим образом не претендует быть судьей, восхищаюсь логикой Гегеля, сколь охотно я допускаю, что все еще могу у нее многому научиться, если я снова к ней вернусь, столь же я горд, упрям, настойчив и бесстрашен в своем утверждении, что гегелевская философия, никак не определяя свое отношение к экзистирующему и игнорируя этическое, запутывает экзистенцию. Самым опасным скепсисом всегда является тот, который меньше всего таковым выглядит, а это именно скепсис, что чистое мышление должно быть для экзистирующего позитивной истиной, потому что эта позитивность