Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

потому что зло в нем, точно как в средневековом представлении о таковом, имело примесь чего-то детского», и потому что он, собственно, был не действительностью, а «возможностью всего», — так представляется дело об эстетике в гостиной асессора [314]. Асессор был по отношению к нему приветлив, этически тверд и, по сути, увещевал, он относился к эстетику так, как более взрослый и зрелый человек относится к более юному, чьи таланты и духовное превосходство он в некоем роде признает, хотя, безусловно, обладает властью над ним благодаря уверенности, опытности и внутренности проживания. В Стадиях эстетическое выступает в экзистенции более определенно, и поэтому в самом изображении латентно становится явно, что эстетическая экзистенция, даже в более мягком свете — а она всегда, в сущности, блистает, — это потеря; однако позиция асессора, который ясно предостерегает молодого человека, чья жизнь еще в глубочайшем смысле не решена, такая позиция не является чужой. Предостерегать же против решенной эстетической экзистенции — слишком поздно; увещевать Виктора Эремиту, Константина Констанциуса, торговца модной одежды или Йоханнеса Соблазнителя — значит делать из себя посмешище и производить такой же комический эффект, что и ситуация, которую я однажды пережил: мужчина, видя приближающуюся опасность, поспешно выхватывает маленькую детскую трость у своего ребенка, чтобы побить ею огромного бандита, вломившегося в дом. Хотя я тоже подвергался опасности, я начал непроизвольно смеяться, потому что это выглядело так, как будто бы он выбивал ему одежду от пыли. В отношениях между асессором и эстетиком в Или — или было естественным и психологически правильным, что асессор увещевал. Между тем, все-таки и в той работе не было никакого решения в конечном смысле (Предисловие), так чтобы читатель мог сказать: видите, теперь это решено. Читатель, которому нужна непререкаемость осуждающей речи или несчастный исход (напр., безумие, самоубийство, нищета и т. д.) для того, чтобы понять, что какая-то позиция ошибочна, такой читатель ничего здесь не видит, он лишь воображает себе все это; а вести себя так в качестве писателя значит писать по-бабьи для инфантильных читателей [315]. Возьмем такую фигуру, как Йоханнес Соблазнитель. Тот, кому нужно, чтобы он сошел с ума или застрелился, чтобы увидеть, что его позиция является потерей, тот этого так и не видит, но воображает себе это. Т. е. тот, кто постигает это, постигает сразу же: как только Соблазнитель раскрывает уста, он в каждом слове слышит потерянность и приговор. Читатель, которому нужно внешнее наказание, похож на дурака, потому что можно ведь взять очень порядочного человека, заставить его сойти с ума, и тогда такой читатель будет полагать, что все дело в неоправданной позиции.

Эстетическая стадия репрезентирована в In vino veritas [316]. Здесь выступают, конечно, эстетики, но они никоим образом не являются несведущими в этическом. Поэтому они изображаются одновременно и как те, кто умеет ясно отдавать себе отчет в своей экзистенции. В наше время люди верят, что знание определяет все и что если кто-либо только узнает истину — чем короче и быстрее, тем лучше, — то он уже и получил помощь. Но экзистировать — это нечто иное, чем знать. — Молодой человек ближе всего к тому, чтобы быть одной лишь возможностью, и поэтому на него еще можно возлагать надежду. Он, по своей сути, подавленность мысли (этик дает свое объяснение на с. 87, 88 вверху, 89). Константин Констанциус — это косность рассудка (этик, с. 90; Константиново понимание ревности можно найти на с. 99 внизу и с. 100 вверху). Виктор Эремита — это симпатическая ирония (этик с. 107 и 108; Викторово покушение на брак — с. 85). Торговец модной одеждой — это демоническое отчаяние в страсти. Йоханнес Соблазнитель — это потеря в состоянии холодности, «примечательная» и вымершая индивидуальность. Все они последовательно ведут к отчаянию. Подобно тому как во второй части Или — или найдут ответ и исправление в связи с каждым вводящим в заблуждение указанием в первой части, так же и здесь найдут объяснение у этика, разве что этик, высказываясь по существу, нигде не принимает во внимание того, о чем ему, согласно замыслу работы, как предполагается, знать невозможно. Таким образом, читатель должен сам по себе — раз уж ему так кажется — свести все воедино, эта задача перекладывается на его собственные плечи и ничего не делается ради его удобства. Конечно же, чего больше всего хотят читатели, так это читать книги по-королевски, т. е. так, как король читает прошение, где сопутствующие пометки избавляют его от обремененности пространностью прошения. По отношению к псевдонимным авторам такое желание читателей было бы, по всей видимости, недоразумением, ибо, согласно тому впечатлению, которое у меня сложилось об этих авторах, я не думаю, чтобы они искали чего бы то ни было у Его высокопочтенного многоликого величества читательского мира. Это было бы для меня в высшей степени удивительно. Т. е., я всегда полагал, что писатель — это тот, кто знает нечто большее или знает то же самое, но иначе, чем читатель, именно поэтому он и пишет, в противном случае он не должен браться за писательство. С другой стороны, мне никогда не приходило в голову, чтобы писатель был ходатаем, попрошайкой у дверей читателя, лоточником, который благодаря чертовски хорошо подвешенному языку и толике золота на переплете, которое так и жжет глаза дочери, всучивает семье свои сочинения.

Йоханнес Соблазнитель заканчивает тем, что женщина — это мгновение. В своей всеобщности это является по сути эстетическим положением, что мгновение — это все и в этой связи, опять же, по сути ничего, подобно тому как софистический тезис, что все истинно, означает, что ничто не истинно. Понимание времени в принципе является решающим для каждой позиции вплоть до парадокса, который акцентирует время парадоксальным образом. В той же самой степени, в какой акцентируется время, происходит соответственно и поворот от эстетического, метафизического, к этическому, религиозному и христианско-религиозному.

Там, где заканчивает Йоханнес Соблазнитель, вступает асессор: с годами красота женщины приумножается. Здесь время этически акцентируется, но именно так, что изымание себя припоминанием из экзистенции назад в вечное остается возможным.

Эстетическая стадия показывается очень кратко. И, вероятно, именно для того, чтобы сделать правильный акцент на религиозном, автор назвал первую часть Воспоминание, т. е., чтобы, отодвигая это назад, тем больше выдвинуть вперед этическую стадию и, особенно, религиозную.

Что же до более подробного содержания этой работы, то я не буду вдаваться в него дальше. Ее значение, если вообще таковое имеется, заключается в экзистенциальной внутренности различных стадий, по-разному наглядно представленной в страсти, иронии, пафосе, юморе, диалектике. Такого рода вещи, естественно, не занимают доцентов. В итоге, возможно, это и