Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

комическое определением серьезности, а шутку — средством освобождения от самой горестной из всех тираний: твердолобости, тупости и чопорности. Псевдонимные авторы, и я вместе с ними, — все мы были субъективными; я не требую для себя ничего лучшего, чем быть узнаваемым в наше объективное время благодаря тому, что я единственный, кто был не в состоянии быть объективным.

Моя идея состояла в том, что истина — это субъективность, внутренность, что решающее — это экзистирование и что именно этот путь должен привести к христианству, которое и есть как раз внутренность, однако, нужно заметить — не всякая внутренность, в связи с чем должны быть точно зафиксированы предшествующие стадии. В псевдонимных сочинениях я рассчитывал найти то же самое устремление и пытался прояснить свое понимание этих работ и их отношение к моим Крохам. Пересекается ли мое мнение с мнением этих авторов, я не могу знать с определенностью, но в любом случае я хочу принести им здесь извинение за то, что я в некотором роде отрецензировал их, хотя мое обсуждение, именно в силу того, что оно не вдавалось в содержание, никакой рецензией по сути не является. Для меня никогда не было загадкой, почему псевдонимы постоянно возражали против рецензий. Поскольку контрастная форма изложения делает невозможным реферирование — ведь реферат устраняет как раз самое важное и фальсифицирующим образом превращает сочинение в поучающий доклад, — авторы были совершенно правы, предпочитая лучше довольствоваться несколькими настоящими читателями, чем быть превратно понятыми многими, которые благодаря реферату заполучили нечто, с чем можно пускаться в разговоры. Это также и мое мнение qua автора, и мне припоминаются здесь слова Зенона, которые он сказал по поводу того, что у Теофраста так много учеников: «Его хор больше, мой — гармоничнее». Эти же слова я прочитал как раз снова на днях у Плутарха в его маленьком сочинении о том, «как можно допустимым образом хвалить самого себя».

Мои Крохи самым решительным образом приблизились к христианству, не называя, однако же, его имени или имени Христа. В наше многознающее время, когда все люди являются христианами и знают, что такое христианство, так легко — использовать священные имена, ничего под ними не подразумевая, и долдонить христианскую истину, не получая от нее ни малейшего впечатления. Если кто-либо желает думать, что причиной, по которой эти имена не были названы, являлось мое неведение, что я не знал, что основатель христианства зовется Христом, а его учение — христианством, то пусть он так и думает. Всегда хорошо — быть узнаваемым благодаря чему-то; что же касается меня, то я не желаю ничего лучшего, чем посреди христианства быть единственным, кто не знает, что основателем христианства был Христос, — быть незнающим все-таки лучше, чем знать об этом, как о сотне других тривиальностей.

Когда вышли мои Философские крохи и я подумывал о послесловии, «дабы облечь проблему в исторический костюм», вышло еще одно псевдонимное сочинение — Стадии на жизненном пути, сочинение, которое привлекло внимание лишь очень немногих (что предсказывается в нем самом, с. 309, 376), вероятно, еще и на том основании, что здесь, в отличие от Или — или, не было Дневника соблазнителя, ибо его, пожалуй, больше всего и читали и он, естественно, особенно способствовал сенсации. Что эта новая работа имеет отношение к Или — или, это вполне ясно и об этом однозначно свидетельствует то, что в первых двух разделах используются имена, знакомые по той первой работе. Если бы автор Стадий обратился ко мне, то я бы из эстетических соображений отсоветовал ему употреблять знакомые имена для того, чтобы напомнить о предыдущей работе [296]. Пробуждать воспоминания по отношению к тому, что должно считаться рискованным и что является таковым из-за того, что зависит от удачи, это всегда небезопасно. Избежать этого легко, делать же это — значит испытывать самого себя и свою удачу в рискованном предприятии, опасность которого была проговорена во многих местах этого сочинения [297]. Об одном матросе, который упал вниз с верхушки мачты, не получив при этом никаких повреждений, рассказывают, что он поднялся и сказал: сделайте, как я, — но сам он, наверное, воздерживался от намерения делать это снова. Подобным же образом и повторение по отношению к тому, что требует удачи и вдохновения, всегда является рискованным делом. Вызванное сравнение выдвигает как раз требование плодотворности выражения, потому как дословно повторять свои собственные или удачно выбранные слова не трудно. Повторять то же самое будет, следовательно, одновременно означать: изменять при усложнившихся, в силу прецедента, условиях; и в то время как любопытствующего читателя тот факт, что это — то же самое, отталкивает, ибо такой читатель требует внешнего изменения в именах, декорациях, одежде, прическе и т. д., внимательный читатель делается строже в своих требованиях, поскольку нет совершенно ничего подкупающего, развлекающего, никакого стаффажа, никакого сообщения насчет внешности неизвестных персонажей и климатических условий далеких краев и т. д. Между тем неизвестный автор пошел на риск, и он не пребывал в неведении относительно опасности, равно как он едва ли, пожалуй, пребывал в неведении относительно того, зачем Сократ связал всю свою честь и гордость с одним: постоянно говорить то же самое и о том же самом [298] [299]. Псевдонимный автор, пойдя на риск, одержал косвенный триумф над любопытствующим читающим миром. Когда тот заглядывает [300] [301] в книгу и видит знакомые имена Виктора Эремиты, Константина Констанциуса ит. д., он отбрасывает книгу в сторону и говорит, скучая: это совершенно то же самое, что Или — или. Итак, любопытный читатель скажет: это то же самое. И если тогда такой читатель скажет это во всеуслышание, псевдонимный автор подумает, вероятно, нечто в таком роде: «Если бы это, действительно, было так, как ты говоришь, — потому что такое суждение является комплиментом, поскольку ведь его нельзя понимать так, как будто бы это было дословно то же самое; но я, пожалуй, чувствую, что не обладаю таким большим внутренним богатством, и поэтому рискнул повториться лишь в значительном сокращении и со значительным изменением в исходных пунктах. Между тем как автор я все-таки нахожусь в более благоприятном положении, чем издатель Или — или, потому что интерес к новизне, большой объем книги и в придачу дневник соблазнителя — все это вызвало столпотворение, поскольку люди полагали, что нечто стряслось, так что книгу покупали и теперь она уже наверняка распродана, — ах, в высшей степени сомнительный аргумент в пользу добротности книги; люди даже склонялись к тому, чтобы видеть в этом новогодний подарок. Я же избавлен от вынюхивающего любопытства». Это для ловкачей, которые промышляют на увеселениях в Тиволи