Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

меньше — человеком. Как уже было сказано, я не буду решать, удалось ли это в пьесе, не хочу я утруждать себя и тем, чтобы самому давать ее обзор, что ведь снова нужно было бы сделать в косвенной форме двойной рефлексии. В данном случае имеет место то, что со мной редко случается: я со всеми согласен. Если никто не захотел ее обсудить, то и я не хочу [288] [289] [290] [291] [292] [293] [294]. Если дело удалось, тем лучше; если не удалось, что ж, несчастье не столь велико: такого рода пьесу я могу написать очень быстро, и если бы мне стало ясно, что я, даже делая нечто трудным, не могу быть никому каким-то образом полезен в мою эпоху, тягостное сознание этого одновременно избавило бы меня от всех хлопот, связанных с писательством.

Однако же мне, действительно, пришла в голову мысль, не ошибаюсь ли я, опрометчиво предполагая что-то такое в читателях. Я ведь хочу быть совершенно откровенен: мое представление о сообщении через книги в высшей степени отличается от того, что обычно излагается на этот счет и что молчаливо принимают как данное. Косвенное сообщение делает процесс сообщения искусством в ином смысле, нежели обычно полагают, когда мыслят себе это таким образом, что сообщающий должен изложить сообщение знающему человеку, чтобы тот мог дать ему оценку, или — незнающему, чтобы таковой мог узнать нечто. Но никто не печется о ближайшем, о том, что как раз и делает сообщение диалектически крайне трудным: тот, кто принимает сообщение, является экзистирующим и именно это является сущностно важным. Остановить человека на улице и самому остановиться, чтобы спокойно поговорить с ним, — это не так сложно, как, продолжая двигаться, сказать нечто мимо проходящему, не останавливаясь самому и не задерживая другого, не намереваясь побуждать его идти с тобой одним и тем же путем, но склоняя его именно к тому, чтобы он шел своим собственным путем, — а таково отношение между двумя экзистирующими, если сообщение касается истины как экзистенциальной внутренности. В связи с тем, что мое понимание того, что такое сообщение, расходится с общепринятым, мне иногда приходит в голову, не может ли все-таки то, что относится к косвенному сообщению, быть сообщено в прямой форме. Так, я вижу, что Сократ, который, как правило, строго придерживается формы вопросов и ответов (что является косвенным методом), поскольку длинная речь, поучающая лекция, отдолдонивание только сбивают с толку, иногда сам говорит длиннее и тогда обосновывает это тем, что тот, с кем он говорит, нуждается в разъяснении, до того как может начаться беседа. Так он делает, напр., в Горгии. Но мне это кажется непоследовательностью, нетерпеливостью, которая боится, что дело слишком затянется, пока собеседники придут к взаимному пониманию, потому что с помощью косвенного метода можно ведь достигнуть совершенно того же самого, только медленнее. Однако быстрота в понимании не имеет никакой ценности, когда понимание — это внутренность. Мне кажется, что лучше, когда люди воистину приходят к пониманию друг друга каждый в своей внутренности, даже если это и происходит медленно. Да, даже если бы этого никогда не произошло, поскольку время ушло, и сообщающий был бы забыт, и никто так и не понял бы его, мне кажется все-таки, что со стороны сообщающего было бы более последовательным, если бы он, добиваясь понимания, никоим образом не подстраивался под другого и, прежде всего, следил за тем, чтобы не преисполниться важности по отношению к другому, что, отнюдь не будучи внутренностью, является как раз чем-то внешним и шумным. Если сообщающий именно так и поступает, то на суде, когда судит Бог, у него будет то утешение, что он не позволял себе ничего, чтобы заполучить кого-то в свои приверженцы, но тщетно трудился из последних сил, предоставляя Богу решать, должно ли это иметь некое значение или нет. И это, пожалуй, понравится Богу больше, чем если какой-то очень расторопный человек скажет ему: «Я приобрел для Тебя 10 000 приверженцев; одних я заполучил, оплакивая нищету мира и предвещая его близкий закат, других — показав светлые, радужные перспективы, которые откроются для них, если они примут мое учение, остальных — иными способами, что-то убавляя, что-то добавляя. Все они стали приверженцами, более или менее. Да, если бы Ты, когда я был жив, спустился на землю для инспектирования, то я пленил бы Твои очи видом множества приверженцев, точно так же, как Потемкин пленил взгляд Катерины»... Да-да, точно так же, как Потемкин пленил взгляд Катерины, именно таким же образом, т. е. с помощью театральных декораций, эти 10 000 приверженцев истины тоже были бы таким же театральным увеселением.

Мой тезис состоял в том, что субъективность, внутренность суть истина. Я попытался показать, каким образом, по моему предположению, псевдонимные авторы двигались в сторону этого положения, которое в своем максимуме означает христианство. Греки убедительно доказали, что и вне христианства можно экзистировать, располагая внутренностью; но в наше время дело, кажется, действительно зашло так далеко, что, хотя все мы являемся христианами и знаем о христианстве, уже редкость — встретить человека, который располагал бы просто такой же экзистирующей внутренностью, как языческий философ. Ничего удивительного тогда, что люди так быстро заканчивают с христианством, если начинают с того, что приводят себя в такое состояние, при котором вообще не может быть и речи о том, чтобы получить даже самое небольшое впечатление от христианства. Люди становятся объективными, они хотят объективно рассматривать то, что Бог был распят, — событие, которое, когда оно случилось, не позволило даже храму быть объективным, ибо его занавес рухнул, не позволило даже мертвым оставаться объективными, ибо они восстали из могил; следовательно, то, что было в состоянии сделать субъективным даже неживое и даже мертвых, рассматривается теперь объективно господами Объективными. Люди становятся объективными, они хотят объективно рассматривать христианство, которое пока еще обладает свободой делать из созерцателя грешника, если вообще речь должна идти о том, чтобы увидеть нечто. Быть грешником, то, что должно быть страшнейшей мукой субъективности, — этим хотят быть объективно. Но затем помогают себе длинными систематическими введениями и всемирно-историческими обзорами, которые в этой связи оказываются сплошным баловством, а по отношению к решению христианства — сплошным тугодумием. Люди становятся и становятся объективными: чем раньше, тем лучше; они с презрением относятся к тому, чтобы быть субъективными, они пренебрегают категорией индивидуальности, они хотят найти утешение в поколении, однако не понимают, какой трусостью и отчаянием является то, что субъект хватается за нечто блестящее и превращается в совершенное ничто; человек