Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Работа Повторение на титульном листе названа «психологическим экспериментом». Что это было формой дважды отрефлексированного сообщения, мне вскоре стало ясно. Ибо сообщение, благодаря тому что оно происходит в форме эксперимента, создает самому себе противодействие, и эксперимент закрепляет зияющую пропасть между читателем и автором, устанавливает расторжение внутренности между ними, так что прямое понимание делается невозможным. Эксперимент — это сознательное, дразнящее отозвание сообщения назад, что всегда важно для экзистирующего, который пишет для экзистирующего, чтобы отношение между ними не превратилось в отношение долдонящего, который пишет для долдонящего. Если бы человек стоял на одной ноге или в забавной танцующей позе размахивал шляпой и в таком положении излагал нечто истинное, то его немногочисленные слушатели разделились бы на два класса, а у него было бы таковых немного, потому что большинство просто бросило бы его. Один класс сказал бы: как может быть истинным то, что он говорит, когда он так жестикулирует; другой сказал бы: что ж, выделывает ли он антраша или ходит на голове, или даже совершает кульбит, то, что он говорит, истинно, и я хочу это усвоить для себя и пусть он идет себе дальше. Точно так же и с экспериментом. Если пишущий относится к высказанному серьезно, то он удерживает эту серьезность для себя; если тот, кто воспринимает сказанное, постигает это как серьезность, то он делает это сам по себе, и именно это является серьезностью — ведь уже в детских упражнениях делают разницу между «заучиванием наизусть» и «тренировкой ума», часто эта разница очень бросается в глаза в связи с систематическим «заучиванием наизусть». Свойственное эксперименту бытие-между располагает внутренность обоих к тому, чтобы направиться прочь друг от друга во внутренность. Такая форма целиком завоевала мое доверие, и я полагал обнаружить к тому же, что псевдонимные авторы постоянно держали на прицеле экзистирование и таким образом поддерживали косвенную полемику против спекуляции. Если человек знает все, но знает это наизусть, тогда форма эксперимента — хорошее средство исследования: даже если говорить ему в этой форме то, что он знает, он все равно не узнает этого. — Позже новый псевдоним, Брат Тацитурнус, показал место эксперимента по отношению к эстетическому, этическому и религиозному произведению (ср.: Стадии на жизненном пути, с. 340 и далее; § 3).

А, впрочем, я не буду решать, имеют ли Страх и трепет и Повторение какую-либо ценность. Если они и имеют ценность, то мерой оценки будет не дидактически-поучающая важность параграфа. Если несчастье нашего времени в том, что оно забыло, что такое внутренность, то не нужно писать для «поглощателей параграфов», нужно, чтобы экзистирующие индивидуальности были изображены в своей беде, когда их экзистенция запуталась, и это ведь нечто иное, нежели спокойно долдонить в своем печном углу: de omnibus dubitandum. Поэтому произведение, если оно хочет иметь значение, должно постоянно обладать страстью. Константин Констанциус даже использовал любовную историю, что всегда является подходящим мотивом в связи с экзистированием, даже если для философического отдолдонивания это и является глупостью. Он использовал обручение. Это я всецело одобряю, лишь поистаскавшиеся читатели романов привыкли и имеют вкус к тому, чтобы если о двоих говорится, что они любят друг друга, понимать под этим то, что профанирующим образом понимает под этими словами самая низкая чернь. Помолвка — это обещание, разорванная помолвка — это разорванное обещание, и здесь нет никакого тайного примечания, которое могло бы заставить женщину покраснеть. Отсюда вытекает не то, что обручение должно иметь некий оттенок легкомысленности, но то, что его серьезность и ужас разрыва становятся более чистыми. Называть обещанием, разорванным обещанием то, когда мужчина в романе делает беременной возлюбленную и поэтому оставляет ее, — это бездумно и безнравственно и, прежде всего, пресекает всякое дальнейшее диалектическое размышление. Ибо над таким образом действий невозможно диалектически размышлять, потому что здравый человеческий смысл без труда говорит, что здесь совершено по меньшей мере четыре преступления: сделать девушку беременной (даже если человек потом женится на ней, это все-таки преступление), тем самым сделать ребенка незаконнорожденным (даже если потом человек все меняет, это все-таки остается преступлением), оставить мать, оставить ребенка, — и затем еще одно преступление, если герой романа пустится в отношения с новой героиней-любовницей, чем, согласно слову Писания — даже если эта новая связь является настоящим браком, — он совершает прелюбодеяние и, следуя учению Писания, превращает брак оставленной им девушки — если она идет на это — в распутство. В этой связи я очень хорошо могу понять [281], почему там была выбрана история с обручением, равно как и позднее она была выбрана еще раз Братом Тацитурнусом. Чем более чистой удерживается разорванная связь, в то время как ужас prima качества растет и прибывает, тем больше может обнаружить диалектика. Но диалектически размышлять на предмет того, чему самое место в ином протоколе тюремной камеры, и даже, пожалуй, применить свою жалкую диалектику для того, чтобы дать герою вполне счастливо отделаться, — это следует предоставить писателям романов. Романист рассматривал бы обручение как нечто столь незначительное, что совершенно не мог бы вдаваться в это и постигать такого рода разорванное обещание. Псевдонимные авторы используют диалектику именно для того, чтобы сделать это настолько ужасным, насколько возможно, и герой становится героем именно благодаря той страсти, с которой он постигает ужас в самом себе, и постигает его как нечто решающее для всей своей жизни; чистота заключается именно в том, что разорванное обещание постигается в направлении телеологического суспендирования, а чистота героя — в том, что наивысшим моментом его страсти является желание все переменить, и мученичество героя, между прочим — в том, что он сам понимает, что его жизнь становится бессмысленной для большинства людей, которые обычно так же отлично разбираются в этическом и религиозном, как и большинство романистов. С этической и религиозной точек зрения, героем становится не тот, кто, будучи бодрым малым, может принимать все легко, но, наоборот, тот, кто принимает жизнь в ее бесконечной тяжести, однако же, стоит заметить, принимает не в форме получасового бабского крика, а в форме внутренней выдержки.

Однако испытание (о его диалектике см. в Повторении) — это сквозной проход: испытуемый возвращается назад, чтобы экзистировать в этическом, пускай он и сохраняет при этом вечную печать ужаса, которая является даже более глубоким впечатлением, чем седые волосы, напоминающие о том мгновении жуткого страха и смертельной опасности, когда он стал седым. Телеологическое суспендирование этического должно иметь еще более определенное религиозное выражение. Этическое присутствует