Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

он в отчаянии выбрал самого себя (с. 239 и далее), благодаря этому выбору и в этом выборе он становится открытым (ср.: Ч. 2, с. 336: «Выражение, которое со всей остротой подчеркивает различие между эстетическим и этическим, таково: долг каждого человека стать открытым, — первая часть была сокрытостью»); этик — женатый человек (А. был посвящен в каждую возможность в эротической области и все же не был действительно влюблен, потому что в то же самое мгновение он был некоторым образом занят тем, чтобы упрочить себя) и как раз, в противоположность сокрытости эстетика, сосредоточивается на браке как глубочайшей форме откровения жизни, благодаря чему время идет на пользу этически экзистирующему, и возможность обрести историю является этической победой континуальности над сокрытостью, подавленностью, иллюзорной страстью, отчаянием. Через паясничающие миражи, через рассеивания посредством богатого мыслительного содержания (осуществление которых, если это вообще для чего-то нужно, является абсолютной заслугой писателя) мы приходим к единичному человеку, экзистирующему в силу этического. Это — перемена сцены, или, вернее, вот что теперь такое сцена: вместо пронизанного фантазией и диалектически устроенного мира возможности возник индивидуум — и лишь истина, которая наставляет, является истиной для тебя, т. е. истина — это внутренность и, стоит заметить, экзистенция — внутренность, здесь — с этическим назначением.

Итак, этот удар был перенесен. Заслуга книги, если она имела таковую, меня никак не касалась; если она имела какую-либо заслугу, то последняя должна была по сути состоять не в том, чтобы давать результат, а в том, чтобы преобразовывать все во внутренности: благодаря фантазии — внутренности в первой части заманивать возможности с усиленной страстью, благодаря диалектике превращать все в ничто в отчаянии, благодаря этическому пафосу во второй части с тихой, неподкупной и все же бесконечной страстью решения охватывать скромное дело этического, которое тем самым наставляется, будучи открытым для Бога и людей. — Это не излагалось дидактически-поучающим образом, но отсюда не следует, что здесь нет мыслительного содержания, ведь мыслить — это одно, а экзистировать в помысленном — нечто другое. Экзистирование в такой же малой степени является чем-то само собой разумеющимся по отношению к мышлению, в какой оно лишено мысли. Это даже не убеждение, которое, быть может, сообщается и излагается, как говорится, изнутри, потому что убеждение тоже ведь можно иметь в представлении, благодаря чему оно легко становится диалектическим, ориентируясь на более или менее истинное. Нет, там мы имеем дело с экзистированием в мысли, и книга, или сочинение, не имеет ни к кому конечного отношения. Прозрачность мысли в экзистенции и является как раз внутренностью. Если бы, таким образом, спекуляция, вместо того чтобы дидактически-поучающе излагать de omnibus dubitandum и заставлять хор присягающих присягать de omnibus dubitandum, предприняла попытку дать такому сомневающемуся выступить в экзистенции-внутренности, так чтобы можно было видеть до малейшей детали, каким образом у него получается сделать это, — да, если бы она это сделала, т. е. взялась за это, то бросила бы начатое дело и, пристыженная, увидела, что великие слова, которыми связал себя каждый долдон, заверив в их реализации, являются не только бесконечно трудной задачей, но и невозможностью для экзистирующего. Это и является как раз одной из печальных сторон всякого сообщения, что хорошего сообщающего, иногда из желания привлечь людей, иногда из тщеславия, иногда просто по недомыслию, так распирает и он так много на себя берет, как будто он по мановению руки сделал не только все то, что возможно для эминентно экзистирующего духа за всю его долгую жизнь, но и то, что для него невозможно. Забывают, что экзистирование делает для обычного человека весьма сложным и напряженным понимание простейшей истины в экзистенциальной прозрачности; люди без всяких околичностей обманывают себя при помощи результата (я слышал, как люди, которые столь глупы, что с ними хоть головой бейся о стену, говорили: нельзя останавливаться на сократическом неведении) и заканчивают, как все вертопрахи, в конце концов гем, что делают даже невозможное. Внутренность стала делом знания, экзистирование — пустой тратой времени, вследствие всего этого самый посредственный человек, который нечто компилирует в наше время, говорит так, что надо, казалось бы, поверить, что он все пережил, и только обратив внимание на его придаточные предложения, видят, что он мастерский плут; и еще вследствие всего этого человек в наше время, который экзистирует с такой же энергией, как обычный греческий философ, считается демоническим. Можно наизусть долдонить про боль и страдания, равно как и величественную похвалу стойкости. Каждый долдонит; если же экзистирует человек, который ради некоего мнения подвергает себя маленькому неудобству, его считают демоном — или дураком; ибо люди знают все и, чтобы не останавливаться на этом, знают к тому же, что из всего этого не нужно делать и самой малости, так как с помощью внешнего знания пребывают на седьмом небе, а стоит начать делать что-то, становишься бедным единичным экзистирующим человеком, который снова и снова спотыкается и год от года очень медленно продвигается вперед. Что ж, если люди могут иногда с известным облегчением думать о том, что Цезарь позволил сжечь всю Александрийскую библиотеку, то, действительно, могли бы из благих побуждений пожелать, чтобы излишнее знание было снова отобрано у человечества, чтобы можно было снова узнать, что это такое — жить в качестве человека.

Меня поразило, что Или — или завершается как раз наставляющей истиной (не усердствуя все же настолько, чтобы писать слова вразбивку, и еще меньше — дидактически поучать). Я мог бы желать, чтобы это было выделено еще более определенно, чтобы мог стать ясным каждый пункт на пути к христианско-религиозному экзистированию. Ведь христианская истина как внутренность тоже является наставительной, однако из этого никоим образом не следует, что каждая наставительная истина является христианской; наставительное — это более широкое определение. Я, в свою очередь, сосредоточился на этом, но что произошло? Как раз когда я собирался взяться за дело, выходят Две наставительные речи маг. Киркегора 1843. Затем последовали три наставительные речи, в предисловии повторялось, что это не проповеди, против чего и я также, если и никто другой, безусловно, протестовал бы, потому что в них используются лишь этические категории имманентности, а не дважды отрефлексированные религиозные категории, относящиеся к парадоксу. Если же мы не хотим вызвать путаницу с языком, тогда проповеди должны быть закреплены за религиозно-христианской экзистенцией. Сегодня, конечно, иногда приходится слышать проповеди, которые ничем не являются в меньшей степени, чем проповедями, поскольку используемые в них категории — это категории имманентности; вероятно, магистр косвенным образом хотел это прояснить благодаря своему намерению чисто философски посмотреть, как далеко можно продвинуться в наставительном, — так что наставительная речь, пожалуй, имеет