Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

class="p1">«Но, — сказал я самому себе, — поскольку ты не гений и у тебя никоим образом нет миссии непременно осчастливить все человечество и поскольку ты никому ничего не обещал, то ты можешь взяться за дело совершенно con amore [263] и продвигаться вполне methodice, как если бы поэт и диалектик охраняли каждый твой шаг, теперь, когда ты обрел более точное понимание своего замысла, обязующего тебя следить за тем, чтобы делать вещи более трудными». Вся моя учеба, которая ведь уже неким образом привела меня к моей цели, стала теперь более определенно упорядоченной, однако образ почтенного старца всплывал перед моим мысленным взором всякий раз, как я хотел превратить свое рассмотрение в ученое знание. Но, прежде всего, я пытался в своих размышлениях выйти на след недоразумения, что называется, в последней инстанции. Мне не нужно рассказывать о своих многочисленных промахах, однако в итоге мне стало ясно, что дезориентирование спекуляции и ее, основывающееся на этом дезориентировании, мнимое право сводить веру к некоему моменту, должно быть, не является чем-то случайным, а коренится много глубже, в общей направленности всей нашей эпохи, и, коренится, пожалуй, в том, что за многознанием люди в принципе забыли, что такое экзистировать и что должна означать внутренность.

Когда я это постиг, мне стало одновременно ясно, что если бы я захотел сообщить нечто на этот счет, то изложение вопроса следовало бы представить главным образом в непрямой форме. Т. е. если внутренность — это истина, тогда результат — это лишь грохотание, которым не следует обременять друг друга, и желание сообщить результат — это неестественное обхождение между человеком и человеком постольку, поскольку каждый человек — это дух, и истина является как раз самоактивностью усвоения, которая препятствует результату. Допустим, учитель, в том, что касается сущностной истины (ибо в противном случае прямое отношение между учителем и учеником вполне в порядке вещей), обладал бы богатой внутренностью и охотно желал день изо дня возвещать свое учение: если он полагает, что между ним и учеником есть прямое отношение, тогда его внутренность — это не внутренность, а непосредственное излияние, ибо внутренность учителя — это почтительное отношение к ученику, к тому, что тот как раз в самом себе есть внутренность. Допустим, ученик будет воодушевлен и в самых сильных выражениях станет восхвалять учителя и таким образом, как говорится, обнаружит свою внутренность: его внутренность — это не внутренность, а непосредственная преданность, ибо внутренность — это как раз богобоязненное молчаливое соглашение, следуя которому, ученик сам по себе усваивает учение, отдаляясь от учителя, потому что он обращается внутрь самого себя. Пафос — это, пожалуй, внутренность, однако это — непосредственная внутренность, поэтому она выдается, но пафос в форме противоположности — это внутренность, которая остается при сообщающем, хотя она и выдается, и она не может быть усвоена прямым образом, а только посредством самодеятельности другого, и форма противоположности является как раз силомером внутренности. Чем совершеннее форма противоположности, тем больше внутренность, и чем меньше такая форма, вплоть до того, что сообщение является прямым, тем меньше внутренность. Воодушевленному гению, который преисполнен желания осчастливить все человечество и привести его к истине, может быть довольно трудно — научиться таким образом сдерживаться и постигать NB редупликации, потому что истина — это не циркуляр, под которым собираются подписи, она покоится в valore intrínseco [264] внутренности; какому-нибудь бродяге и легкомысленному человеку понять это оказывается более естественно. Коль скоро можно принять, что истина сущностная истина, известна каждому, тогда усвоение и внутренность суть то, над чем должна вестись работа, и здесь она может вестись только в непрямой форме. Положение апостола — иное, ибо он должен возвестить истину, которая неизвестна, и поэтому прямое сообщение иногда может возыметь свою силу.

Довольно удивительно, что, в то время как люди всемерно ратуют за позитивное и за прямое сообщение результатов, никому не приходит в голову жаловаться на Бога, который как вечный дух, от которого получают свое бытие производные духи, должен был бы, кажется, все-таки быть в состоянии при сообщении истины вступать в прямое отношение с производным духом, причем в совершенно ином смысле, нежели отношение между производными духами, которые при сущностном рассмотрении являются равными внутри общей производности от Бога. Ибо ни один анонимный автор не может хитрее скрыть себя и ни один майевтик — тщательнее уклониться от прямого отношения, чем Бог. Он — в творении, повсюду в творении, но его нет там прямо, и только если единичный индивидуум обращается вовнутрь самого себя (следовательно, только во внутренности самодеятельности), он сосредоточивает свое внимание на Боге и оказывается в состоянии видеть Его. Прямое отношение к Богу — это как раз язычество, и только когда происходит разрыв, тогда может идти речь об истинном богоотношении. Но этот разрыв является как раз первым актом внутренности в направлении того определения, что истина — это внутренность. Конечно, природа — это деяние Бога, но только деяние присутствует прямо, не Бог. Не значит ли это вести себя по отношению к единичному человеку как обманчивый автор, который не выставляет в каждом месте большими буквами результат и не выдает его на руки в предисловии? А почему Бог обманчив? — Именно потому, что он — истина и, будучи таковой, хочет отвратить человека от неистины. Тот, кто берется за рассмотрение, не оказывается прямо у результата, но должен сам по себе позаботиться о том, чтобы обрести его, и тем самым он разрывает прямое отношение. Однако этот разрыв и есть прорыв внутренности, акт самодеятельности, первое определение того, что истина — это внутренность. Или: разве не является Бог столь неприметным, столь сокрытым, присутствуя в своем творении, что вполне могло бы так случиться, что человек прожил бы всю жизнь, вступил в брак, пользовался всеобщим уважением как муж, отец и лучший стрелок, но так и не обнаружил Бога в его деянии, ни разу не был впечатлен бесконечностью этического, потому что обходился аналогией спекулятивного смешения этического и всемирно-исторического, довольствуясь нравами и обычаями того города, в котором он живет? Подобно тому как мать наставляет своего ребенка, если тому предстоит оказаться в обществе: веди себя хорошо, смотри на других воспитанных детей и делай все точно так же, как делают они, — так и этот человек мог бы прожить всю свою жизнь и, глядя на других, вести себя так же, как ведут себя они. Он никогда не сделал бы ничего впервые и у него никогда не было бы мнения, о котором он уже заранее не знал бы, что это мнение других, ибо это «другие» и было бы как раз его наипервейшим. В