Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

не было прямого отношения, поскольку внутренность — это истина, и в каждом из них внутренность — это путь, который уводит их друг от друга. Именно потому, что он осознавал это, он был, вероятно, столь доволен своей выгодной внешностью. Какой она была? Догадайтесь с первого раза! В наше время мы ведь говорим о пасторе, что он и вправду обладает выгодной внешностью, радуемся этому и понимаем под этим, что он симпатичный мужчина, что пасторское одеяние хорошо сидит на нем, что он обладает звучным голосом и фигурой, которая должна порадовать каждого портного или — именно это я хотел сказать — каждого слушателя. Что ж, если человек так одарен природой и так одет портным, он, несомненно, может быть религиозным учителем, и быть им с успехом; жизненные обстоятельства религиозных учителей весьма отличаются, да-да, больше, чем думают, когда слышатся жалобы, что некоторые пасторские места дают очень хороший заработок, другие же — совсем небольшой, — разница еще больше: некоторых религиозных учителей распинают — но религия совершенно одна и та же. А о редуплицированном повторении учения, содержащего представление о том, каким следует быть учителю, никто особенно не беспокоится. Люди излагают ортодоксию и украшают учение языческо-эстетическими определениями. Христа представляют в библейских выражениях; то, что он принял на себя все грехи мира, право, не взволнует общину, однако же оратор возвещает это и, чтобы действительно усилить противоречие, описывает красоту Христа (так как противоречие между невинностью и грехом недостаточно сильное), и верующая община оказывается тронута этим совершенно языческим определением Бога в человеческом образе, красотой. — Но вернемся к Сократу. Он не обладал такой выгодной наружностью, как вышеописанная; он был очень уродлив, у него были неуклюжие ступни и, прежде всего, множество шишек на лбу и других местах, что должно было убедить каждого человека в том, что он — деморализованный субъект. Смотрите, именно это Сократ понимал как выгодную наружность, по поводу которой он был столь счастлив, что рассматривал бы как каверзу со стороны Бога, если бы тот, дабы помешать ему быть учителем нравственности, дал ему приятную наружность, как у нежного цитрониста, томный взгляд, как у Schäfer[268], маленькие ступни, как у бального директора в «Обществе друзей» [269], и in toto такую благоприятную наружность, какую только и мог бы желать себе ищущий места в Adresseavisen [270] или же кандидат теологии, возложивший свои надежды на попечительскую должность. Не потому ли этот старый учитель был столь рад своей выгодной наружности, что осознавал, что это должно помочь отдалить ученика, так чтобы он не оказался подвешенным на крючке прямого отношения к учителю — возможно, восхищаясь им, возможно, заказывая себе одежду того же фасона, — но постигал бы благодаря отталкиванию, вызываемому противоположностью, — в чем опять же, только в более высокой сфере, заключалась его ирония, поскольку ученик должен был сущностно иметь дело с самим собой, и, таким образом, внутренность истины была не той приятельской внутренностью, с которой два закадычных друга прогуливаются друг с другом рука об руку, но отделенностью, в которой каждый сам для себя экзистирует в истинном.

Мне самому стало совершенно ясно, что всякое прямое сообщение в отношении истины как внутренности является недоразумением, даже если оно и может различаться в соответствии с разнообразием того, что может быть его виновником, будь то милая увлеченность, смутная симпатия, скрытое тщеславие, глупость, наглость и многое другое. Но из того, что я прояснил для себя форму сообщения, не следовало, что у меня было что сообщать, хотя это было все же вполне в порядке вещей, что прежде всего для меня стала ясной форма, потому что ведь форма — это внутренность.

Моей главной мыслью было то, что люди в наше время в силу многознания забыли, что такое экзистировать и что означает внутренность, и что именно этим должно объясняться недоразумение между спекуляцией и христианством. Я решил вернуться назад, как можно дальше, для того чтобы не оказаться слишком рано у религиозного экзистирования, не говоря уже о религиозном христианском экзистировании, и таким образом оставить эти щекотливые вопросы позади себя. Если люди забыли, что значит экзистировать религиозно, они, наверное, забыли и то, что значит экзистировать человечески, это и следовало тогда установить. Однако прежде всего это не должно было происходить дидактически-поучающим образом, потому что в то же мгновение недоразумение обернуло бы попытку объяснения в пользу нового недоразумения, как если бы экзистирование означало узнать нечто по отдельному пункту. Если это сообщается как знание, то адресату дается повод к тому недоразумению, что он получает некое знание, и, таким образом, мы снова оказываемся в сфере знания. Лишь тот, кто имеет представление о стойкости недоразумения, ассимилирующего самую напряженную попытку объяснения и все-таки остающегося недоразумением, лишь тот будет внимателен к трудности работы писателя, где нужно следить за каждым словом, и каждое слово должно пройти двойную рефлексию. Прямым сообщением об экзистировании и о внутренности добьются лишь того, что спекулянт благосклонно возьмется за все это и заставит кого-то под это уснуть. Система гостеприимна! Подобно тому как мещанин, собираясь в лес и видя, что в четырехместном хольштайновском купе достаточно пространства, берет с собой Крети и Плети, невзирая на то, подходят ли они друг другу, таким же точно образом гостеприимна и система — там ведь достаточно места. Я не буду скрывать, что я восхищаюсь Гаманом, в то же время я вполне допускаю, что гибкости его мысли недостает ровности, а его сверхъестественной напряженности — самообладания, если вести речь о том, что его работа должна была бы отличаться связностью. Но оригинальность гения присутствует в его кратких высказываниях, а лаконичность формы всецело соответствует отрывистому извержению мысли. Он всем телом и душой, вплоть до последней капли крови, сосредоточивался в единственном слове, в страстном протесте высокоодаренного гения против системы существования. Но система гостеприимна; бедный Гаман, ты был редуцирован до § Михелетом[271]. Была ли когда-нибудь замечена твоя могила, я не знаю, не затоптана ли она теперь, я не знаю, но что я знаю, так это то, что ты с дьявольской грубостью и силой был вдавлен в униформу параграфа и поставлен в строй. Я не отрицаю, что еще чаше вдохновлял меня Якоби, хотя я очень хорошо вижу, что его диалектическое умение не сопоставимо с его благородным воодушевлением, однако он являет собой красноречивый протест благородного, неподдельного, любезного, истинно одаренного духа против систематического прессования существования, победоносное сознание и вдохновенную борьбу за то, что экзистенция должна иметь более продолжительное и глубокое значение, нежели та пара лет, когда некто