Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

человеком и человеком, потому что она схоронила слова, подобно сокровищу, в оправе прекрасного сердца, но внутренность — это когда высказанное принадлежит принимающему его адресату, как если бы это было его собственное, — а оно ведь и есть теперь его собственное. Сообщать таким образом — это самый прекрасный триумф прошедшей через самоотречение внутренности. Поэтому никто не прошел через самоотречение так, как это сделал Бог, — ведь он сообщает, когда творит таким образом, что благодаря творению дает самостоятельность по отношению к самому себе; высшая степень самоотречения, на которую способен человек, — это признать данную самостоятельность за каждым человеком и по мере сил делать все, чтобы воистину помочь кому-то другому сохранить ее. Но ни о чем подобном не говорят в наше время, напр., о том, допустимо ли, как говорится, привлекать человека к истине, имеет ли тот, у кого есть что сообщить — если он одновременно обладает искусством убеждения, знанием человеческого сердца, талантом ошеломлять и тонким расчетом, позволяющим неспешно поймать своего слушателя на удочку, — имеет ли он право использовать эго, чтобы обеспечить своей истине приверженца, или же он, смиренный перед Богом и любящий людей с тем чувством, что Бог не нуждается в нем [275] и что каждый человек — по своей сути дух, должен использовать все эти таланты именно для того, чтобы помешать прямому отношению, и вместо того чтобы, удобно устроившись, иметь нескольких приверженцев, принять должным образом то, что он обвиняется в легкомыслии, в недостатке серьезности и т. д., потому что он воспитывает самого себя в истине и спасает свою жизнь от самой страшной из всех неистин — приверженца.

Как было сказано, я постиг эту страшнейшую коллизию внутренности и ожидал лишь поддержки духа — и что тогда происходит? Да, маг. Киркегор и я, каждый из нас по-своему, в самом деле, представляет собой смешную фигуру по отношению к псевдонимным книгам. То, что я сижу здесь тихонечко и постоянно намереваюсь сделать то, что делают псевдонимные авторы, — этого, наверняка, никто не знает; зато маг. Киркегор, он-то должен расплачиваться всякий раз, как такое сочинение выходит в свет. И совершенно определенно, что если бы все то многое, что в ученом чайном кругу или же в дружеской компании говорится в пользу облагораживания и улучшения этого человека, если бы ужас громовой речи, звучный голос обвинения и осуждающий приговор, право, могли бы быть ему во благо, то он должен был бы в самое короткое время стать на редкость хорошим человеком. Обычно ведь один учитель должен улучшать многих учеников, так что он находится в завидном положении, поскольку высокопочтенные современники, мужчины и женщины, ученые и неученые, а также трубочисты — все вместе принимаются за его улучшение. Жаль только, что наказание и все, что нацелено на облагораживание разума и сердца, происходит и говорится в его отсутствие, никогда — в его присутствии, иначе бы из этого что-нибудь, наверняка, да вышло бы.

Что происходит? Выходит работа Страх и трепет. Неспособность открыться, сокрытость являются здесь ужасом, по сравнению с которым эстетическая сокрытость — это детская забава. Представить эту экзистенциальную коллизию в экзистирующей индивидуальности было невозможно, ибо сложность коллизии — в то время как лирически она, терзая, вызывает крайнюю страсть — диалектически удерживала выражение в абсолютном молчании. Поэтому Йоханнес de silentio сам не изображен как такой экзистирующий, он — рефлексирующий, который с трагическим героем как terminus a quo, с интересным как confinium и религиозной парадигматической иррегулярностью как terminus ad quem постоянно словно бы бился лбом — разумом — о стену, в то время как лирика возникала в ответ от отдачи. Так изобразил себя Йоханнес. Называть эту книгу, как это сделала фирма Kts[276], напоминая о Якоби и Дездемоне, «eine erhabene Lüge» [277], является, я думаю, чем-то показательным, поскольку само высказывание содержит противоречие. Контрастная форма всегда необходима для всякого произведения в этой сфере. В прямом сообщении, в форме зычного крика страх и трепет являются чем-то незначительным, потому что прямое сообщение указывает как раз на направленность вовне, к тому, чтобы кричать, а не вовнутрь, в бездну внутренности, где «страх и трепет» прежде всего ужасающи, что может быть выражено лишь в обманчивой форме. Как, собственно, обстоит дело с Йоханнесом de silentio, я, естественно, не могу знать с определенностью, так как я не знаком с ним лично, а даже если бы я и был знаком, я все же не склонен полагать, что он захотел бы сделать из самого себя дурака, делая на этот счет прямое сообщение.

Этическое — это искушение; бого-отношение возникло; имманентность этического отчаяния разорвана; прыжок установлен, объявление абсурда.

Когда я понял это, я подумал, что предосторожности ради было бы хорошо принять меры предосторожности, чтобы достигнутое не превратилось в ничто благодаря coup de main [278], чтобы сокрытость не стала чем-то таким, что обычно называют сокрытостью: толикой эстетики, вера — чем-то таким, что называют непосредственностью, напр. vapeurs[279], религиозная парадигма — чем-то таким, что называют образцом, напр. трагическим героем. Что происходит? В тот же день я получаю от Райтцеля книгу под названием Повторение[280]. В ней нет никаких поучений. Совсем нет, и это было именно то, чего я желал, так как, по моему представлению, несчастье нашего времени состояло в том, что оно слишком много узнало, забыв про экзистирование и про то, что такое внутренность. При таких обстоятельствах желательно, чтобы сообщающий умел вычитать, а для этого как раз пригодна сбивающая с толку контрастная форма. И Константин Констанциус написал, как он называет это: «забавную книгу». Повторение — это в основе своей выражение для имманентности: кто-то до конца отчаивается и получает самого себя, кто-то до конца сомневается и получает истину. Константин Констанциус, эта эстетическая, склонная к интригам голова, которая обычно ни из-за чего не отчаивается, отчаивается из-за повторения, и молодой человек ясно показывает, что если оно должно произойти, то это будет новая непосредственность, так что оно само является движением в силу абсурда, а телеологическое суспендирование — испытанием. Испытание соответствует опять же иррегулярности религиозной парадигмы, так как с этической точки зрения испытание немыслимо, поскольку этическое является как раз общезначимым в силу того, что оно значимо всегда. Испытание — это наивысшая серьезность религиозной парадигмы, но испытание для этического — это шутка, и экзистировать на пробу — это никак не серьезность, а комический мотив, который непостижимым образом еще не использовал ни один поэт, чтобы с его помощью изобразить недостаток воли, доходящий почти до невообразимой крайности, как если бы кто-то женился на пробу и т. д. Однако то, что наивысшая серьезность