Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

Впрочем Понятие ужаса сущностно отличается от других псевдонимных работ тем, что выполнено в прямой и даже слегка дидактически-поучающей форме. Вероятно, автор полагал, что по этому пункту могло бы потребоваться сообщение знания, прежде чем будет совершен переход к интериоризации, которая касается того, кто по сути считается знающим и должен не просто нечто знать, а, скорее, получить некое воздействие. Немного поучающая форма этой работы, несомненно, была виной тому, что она прежде других псевдонимных работ нашла-таки крошечное расположение в глазах доцентов. Я не могу отрицать, что рассматриваю это расположение как недоразумение, и поэтому меня порадовало, что в то же время вышла маленькая веселая книжица [284] Николауса Нотабене. Эти псевдонимные книги приписываются, в общем-то, одной фирме, и потому каждый, кто какое-то мгновение надеялся на поучающего автора, должен был оставить эту надежду, получив развлекательное чтиво из тех же рук.

И затем появляются, наконец, мои Крохи; экзистенциальная внутренность была определена теперь в такой мере, что христианско-религиозное могло быть представлено, не будучи смешанным ни с чем другим. Все же еще одно. Наставительные речи маг. Киркегора были постоянным сопровождением — в моих глазах это намек на то, что он сам следовал рядом, и меня поразило, что четыре последние речи были отмечены тщательно приглушенным юмористическим тоном. Так ведь и заканчивается, пожалуй, то, что может быть достигнуто в рамках имманентности. В то время как этическое требование обретает силу, в то время как жизнь и существование акцентируются как многотрудное продвижение, решение все же не устанавливается в парадоксе, и осуществляемое припоминанием метафизическое изымание себя назад в вечное всегда остается возможным и придает имманентности юмористический оттенок, так, словно бы бесконечность отзывала все назад, в вечность, с ее решенностью позади [285]. Грех как парадоксальное выражение экзистенции (т. е. экзистирования), вечную истину как парадокс (в силу того что она возникла во времени) — короче, все то, что является решающим для христианско-религиозного, не найти в наставительных речах, относительно которых, по словам магистра, многие полагали, что их положительно можно было бы называть проповедями, тогда как другие, возражая, говорили, что это не настоящие проповеди. Юмор, если он использует христианские определения, является фальшивой передачей христианской истины, ибо юмор по существу не отличается от иронии, но сущностно отличается от христианства, и он не отличается от христианства каким-то сущностно иным способом, нежели ирония. Он лишь кажущимся образом отличается от иронии тем, что кажущимся образом усвоил все христианское, не усвоив его, однако, решающим образом (но христианское заключается именно в решении и решенности), тогда как то, что сущностно для иронии — осуществляемое благодаря припоминанию изымание себя из временности назад в вечное, — является таковым и для юмора. Кажется, что юмор придает экзистированию большее значение, чем ирония, но все-таки и здесь имманентность является übergreifend[286], а более или менее — это исчезающее подсчитывание в сопоставлении с той качественной решенностью, которая свойственна сфере христианского. Юмор становится поэтому последним terminus а quo при определении сферы христианского. Юмор, когда он использует христианские определения (грех, прощение грехов, искупление, Бог во времени и т. д.), является не христианством, а языческой спекуляцией, для которой все христианское стало предметом знания. Он может обманчиво приблизиться к христианскому, но когда настигает решение, когда экзистенция схватывает экзистирующего, словно бы говоря: «Карте место», — он должен оставаться в экзистенции, тогда как мост припоминания и имманентности позади отсекается; когда наступает мгновение решения и происходит движение вперед по отношению к вечной истине, которая стала существовать во времени, юмора нет рядом. Точно таким же образом обманывает современная спекуляция; даже нельзя сказать, что она обманывает, потому что очень скоро становится некого обманывать, и спекуляция делает свое дело bona fide. Спекуляция совершает такой фокус, как понимание всего христианства, но надо, пожалуй, отметить, что она понимает его не по-христиански, а спекулятивно, что является как раз недоразумением, ибо христианство — это прямая противоположность спекуляции. — Маг. Киркегор, очевидно, знал, что делал, когда называл свои наставительные речи наставительными речами или когда воздерживался от употребления христианско-догматических определений, от упоминания имени Христа и т. д., что в наше время делается сплошь и рядом, хотя категории, мысли, диалектический характер изложения — все это лишь принадлежность имманентности. Подобно тому как псевдонимные сочинения (помимо того, чем они являются прямо) косвенно являются полемикой против спекуляции, так и эти речи являются тем же самым, и не благодаря тому, что они неспекулятивны, ибо они как раз спекулятивны [287], а благодаря тому, что они не проповеди. Если бы автор называл их проповедями, он нес бы полную чушь. Это — наставительные речи, автор повторяет в предисловии дословно, «что он не учитель» и речи — не «для наставления», каковым определением их телеологическое значение уже в предисловии юмористическим образом отзывается назад. Это «не проповеди»; проповеди соответствуют именно сфере христианского, и проповедям соответствует пастор, а пастор является тем, кто он есть по своей сути благодаря посвящению в сан, посвящение же — это парадоксальное превращение учителя во времени, в силу чего он во времени становится чем-то другим, нежели то, во что могло бы вылиться имманентное развитие гения, таланта, одаренности и т. д. Ведь никто не посвящен, как говорится, от века, или никто не в состоянии помнить себя как посвященного с самого момента рождения. С другой стороны, посвящение — это character indelebilis. Что другое хотят этим сказать, если не то, что время здесь опять становится решающим для вечного, что кладет препятствие имманентному изыманию себя припоминанием назад в вечное. При посвящении опять выступает христианское Notabene. Верно ли то, что спекуляция и юмор не правы, — это совершенно другой вопрос; но даже если бы спекуляция была в высшей степени права, она никогда не права в том, что выдает себя за христианство.

Итак, потом прихожу я со своими Крохами. Я не буду решать, удалось ли мне в этой пьесе косвенным образом связать христианство с экзистированием, благодаря косвенной форме установить отношение между ним и знающим читателем, чье несчастье в том, вероятно, и заключается, что он знающий. Посредством прямого сообщения это не могло быть сделано, потому что таковое всегда относится к адресату только в аспекте знания и не относится сущностно к экзистирующему. Благодаря прямому сообщению можно было бы вызвать, наверное, маленькую сенсацию, но сенсация относится не к экзистированию, а, скорее, к сплетничанию. Экзистирование в понятом не может быть прямо сообщено экзистирующему духу, даже Богом, еще