Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

class="a">[302] и литературных новогодних подарках, а также для тех, кто попадается на их удочку, высшим законом является изменение, но по отношению к истине как экзистенциальной внутренности, по отношению к более неподкупной радости жизни, которая не имеет ничего общего с жаждущей развлечения пресыщенностью жизнью, имеет силу противоположное, и закон таков: то же самое и все-таки измененное и все-таки то же самое. Видите, именно поэтому для любителей Тиволи вечность представляет столь малую ценность, ведь сущность вечности в том, чтобы всегда быть той же самой, а трезвость духа узнается по тому, что он знает, что изменение во внешнем — это развлечение, тогда как изменение в том же самом — это внутренность. Но в целом читающий мир столь любопытен, что писателю, желающему расквитаться с ним, нужно дать лишь маленький намек, лишь имя, и тогда он говорит: это то же самое. Ибо в противном случае отличие Стадий от Или — или достаточно бросается в глаза. Не говоря о том, что две трети отличны настолько, насколько это категориально возможно [303], в первой трети Виктор Эремита, который прежде был лишь издателем, превращен в экзистирующую индивидуальность, Константин и Йоханнес Соблазнитель выведены более определенно, асессор занимается браком с совершенно другой стороны, нежели в Или — или, и внимательный читатель едва ли найдет хотя бы одно единственное выражение, один единственный ход мысли или языка, которые были бы в Или — или.

Я намеренно задержался на этом подольше, потому что даже если это придется по вкусу стоящему особняком автору, который как раз любит такую изоляцию, для меня это означает нечто иное, поскольку относится к тому, на чем я постоянно делал упор: наше время забыло, что такое экзистирование и что означает внутренность. Оно потеряло веру в то, что внутренность делает кажущееся бедным содержание богаче, тогда как изменение во внешнем — это только развлечение, за которое хватается пресыщенность и пустота жизни. Поэтому экзистенциальные задачи и оказались отвергнутыми. Люди мимоходом узнают, что такое вера, — так что они, конечно же, знают про нее. Потом хватаются за спекулятивный результат, и тогда снова не двигаются с места. Затем на один день приходит астрономия, и так проходят через все науки и сферы, и все же не живут, в то время как поэты, только для того чтобы занять читателя, забредают в Африку, Америку, к черту на кулички в какой-нибудь Трапезунт и Р[304], так что вскоре надо будет открывать новую часть света, если поэзия не спасует, — а все почему? Потому что все больше и больше утрачивается внутренность.

Давайте начнем тогда с последних двух третей сочинения, содержанием которых является история страдания. Что ж, страдание может быть повсюду, на различных стадиях экзистенции, но если в сочинении выстраиваются по порядку эстетическая стадия, затем этическая и, наконец, религиозная, и только здесь впервые употребляется слово страдание, то это, кажется, указывает на то, что страдание относится к религиозному по-иному, нежели к эстетическому и этическому. Поэтому оборот «история страдания», кажется, вполне ясно употребляется здесь в качестве категории, как если бы страдание имело решающее значение по отношению к религиозному. Таким образом, «история страдания» как заглавие, кажется, будет означать нечто иное, нежели гетевское Leiden des jungen Werther [305] или гоффмановское Leiden eines armen Theaterdirektors[306]. По отношению к эстетической и этической экзистенции страдание является чем-то случайным, оно может отсутствовать, и все равно эстетическое и этическое экзистирование будет возможно; если же здесь ему придается некое более глубокое значение, то оно выступает как проходной момент. Иначе обстоит дело религиозной экзистенции, где страдание полагается как нечто решающее, и именно как нечто, характеризующее внутренность: чем больше страдание, тем больше религиозная экзистенция, и страдание продолжается. Автор, не испытывая никаких затруднений насчет того, как ему следует назвать свое сочинение, выбрал заглавие «История страдания», но подразумевал под этим нечто весьма определенное и сам подчеркнул это (см. с. 353 и далее весь § 5, особенно с. 357 сер.). В то время как эстетическая экзистенция — это по своей сути наслаждение, этическая — борьба и победа, религиозная экзистенция — это страдание, и не как проходной, а как постоянно сопровождающий момент; страдание — это, вспоминая слова Брата Тацитурнуса, 70 000 сажень воды, на глубине которых постоянно пребывает религиозный человек. Но страдание — это именно внутренность, и оно замкнуто по отношению к эстетической и этической экзистенциальной внутренности. Ведь даже в повседневной речи, если о неком человеке говорится, что он, определенно, много страдал, то с этим обычно сразу связывают представление о внутренности.

История страдания озаглавлена Виновен? — Не виновен?. Вопросительные знаки — ясное указание на судебный процесс. Романист, вероятно, свел бы заглавие воедино, и читающий мир, который желает результата, пожалуй, принял бы это благосклонно. Тогда бы название звучало, напр., так: «Вероломный и все же женатый человек», или «Разорванное обещание и все же вечная верность» ad modum «Гусарский офицер и все же хороший супруг» и т. д. Что есть что, сразу решено на титульном листе, и читатель успокоен. Читатель ничем не потревожен, ни экзистенцией, ни диалектической точностью категории, а весь рассказ — приятная мешанина, состоящая из толики эстетического, толики этического и толики религиозного.

Однако то, что действительно занимает мыслящего человека, — это не узнать нечто задним числом, но стать именно современным экзистирующему в его экзистенции. В напряжении между пытливыми вопросами, врезающимися в мучительно острое экзаминирование, экзистирует Quidam эксперимента. Если несчастье нашей эпохи в том, что она забыла, что такое внутренность и экзистирование, то становится особенно насущным подойти как можно ближе к экзистенции. Поэтому эксперимент не берет себе исходным пунктом некий более отстающий во времени момент, не рассказывает о неком примечательном конфликте как о чем-то прошедшем и не ослабляет напряжение конфликта в обманчивом результате, но своей дразняще-буравящей [307] формой делает читателя еще более современным, нежели он может стать в силу действительной одновременности, и заставляет его внедриться в это, не давая результата. Наверное, и раньше были книги без заключения — писатель, возможно, умер или у него не было желания ее заканчивать и т. д. Но здесь все-таки не тот случай; отсутствие какого-либо конца, какого-либо результата понимается, подобно страданию, как категориальное выражение по отношению к религиозной экзистенции. Брат Тацитурнус сам дает на этот счет соответствующие разъяснения (см. с. 340, § 3, с. 343 вверху). Однако отсутствие результата является как раз определением внутренности; ведь результат — это нечто внешнее, а сообщение результата — это внешнее отношение между знающим и незнающим.

История страдания была названа экспериментом, и Брат Тацитурнус сам разъясняет