Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

История страдания связана с Повторением (см. с. 313 и 339 внизу). Между тем разница сильно бросается в глаза, если речь должна идти о категориальном определении, каковое только одно и может иметь интерес для мысли, тогда как различие маскарадного костюма является чем-то, что занимает галерку, которая, вероятно, поэтому также считает, что величайшей актрисой является та, которая может играть не только в различных фантастических женских костюмах, но даже в брюках и пиджаке, с воротничком, — тем самым размах исполнительского искусства определяют по костюмам и посему самой плохой считают, в особенности, ту актрису, у которой есть партии, где она играет в своем собственном платье. Если в Повторении здравый смысл и непосредственность юности (в своей более высокой форме) были представлены отдельно друг от друга в Константине как разумном человеке, с одной стороны, и в молодом человеке как влюбленном, с другой, то в Quidam'е эксперимента оба эти фактора совмещены в одном лице, в силу чего становится необходимым и ясным двойное движение, и даже серьезность складывается из шутки и серьезности (см. с. 283). Тот же самый человек, который видит и понимает комическое, претерпевает трагическое [308] [309] и, исходя из единства комического и трагического, выбирает трагическое (см. с. 327 и 328 вверху). В Повторении ирония и сентиментальность были соотнесены друг с другом, в истории страдания юмор выносится вперед. Константин сам был вовлечен и принимал partes[310], тогда как Брат Тацитурнус стоит совершенно в стороне как «надзиратель», ибо Quidam обладает достаточным пониманием, и юмор достигается как раз благодаря тому, что он сам объединяет в себе дискретные моменты. Если не считать женский образ, который как в Повторении, так и в истории страдания участвует лишь косвенно, то в Повторении было два персонажа, а в истории страдания только один. «Это становится все скучнее и скучнее: никакого самоубийства, или сумасшествия, или тайных родов, или чего-то подобного; и, кроме того, если писатель один раз написал любовную историю, то он исчерпал этот материал и, значит, должен попробовать себя в новом направлении, напр. в истории с разбойниками». — Брат Тацитурнус определяет самого себя ниже по экзистенции, нежели экзистенция Quidam'a, поскольку эта последняя обладает новой непосредственностью. Уже Константин не был лишен склонности определять себя по отношению к молодому человеку, но обладал, однако же, понятливостью и иронией, которых тому не хватало. Обычно это представляют себе иначе, а именно так, что экспериментирующий, наблюдатель, занимает более высокое положение, чем тот, кого он производит. Отсюда проистекает легкость в обеспечении результата. Здесь же все наоборот: кто составляет предмет эксперимента, открывает и выказывает нечто более высокое — более высокое не с точки зрения понимания и мышления, а с точки зрения внутренности. Внутренность Quidam’a узнаваема именно по тому, что она определяется заложенной в нем самом противоположностью: он сам находит комическим то, что, однако же, присутствует в нем вместе со всей страстью внутренности. Женская внутренность — преданность — является внутренностью в меньшей степени, поскольку совершенно очевидным образом направлена вовне, «туда к», тогда как присутствие противоположности свидетельствует как раз о направленности вовнутрь. Quidam сам является единством комического и трагического, однако же он больше, чем это единство, он пребывает в страсти (комитрагическое, см. § 2 passim). Брат Тацитурнус является, по сути, юмористом и именно благодаря отталкиванию выявляет новую непосредственность.

Таким образом, юмор выдвинут как последний terminus a quo по отношению к христиански религиозному. В современной науке юмор стал высочайшим после[311] веры. Т. е. вера — это нечто непосредственное, а благодаря спекуляции, которая превосходит веру, достигается юмор. В этом заключается основная путаница всей систематической спекуляции, поскольку она хочет принять на себя заботу о христианстве. Нет, юмор замыкает имманентность внутри имманентности, он все еще состоит, по сути, в совершаемом припоминанием изымании себя из экзистенции назад в вечное, и только затем начинается вера и парадоксы. Юмор — это последняя стадия в экзистенциальной внутренности перед верой. Поэтому, согласно моей идее, он должен быть выдвинут вперед, чтобы позади не осталась незамеченной ни одна стадия, которая впоследствии могла бы вызвать путаницу. Это было сделано в истории страдания. Юмор — это не вера, он имеет место перед верой, а не после веры и не как развитие веры. Т. е., в христианском смысле нет никакого превосхождения веры, поскольку вера — это наивысшее для экзистирующего, о чем уже было достаточно сказано ранее. Даже если юмор испытывает себя на парадоксах, он не является верой. Юмор тогда вбирает в себя не страдающую сторону парадокса и не этическую сторону веры, а только шутливую сторону. Страдание, мученичество веры, неизбывное даже в мирные времена, заключается в том, что твое душевное блаженство связано с тем, над чем отчаивается разум. Незрелый же юмор, который лежит позади того, что я, собственно, называю юмором в равновесии между комическим и трагическим, этот незрелый юмор является своего рода задиристостью, которая слишком рано проистекла из рефлексии. Устав от времени и его бесконечной последовательности, юморист совершает прыжок в сторону и находит юмористическое облегчение в установлении абсурда, подобно тому как может быть облегчением пародирование значимости жизни в парадоксальном акцентировании чего-то незначительного, например: бросить все и сосредоточиться на игре в кегли или объезживании лошадей. Но эта фальсификация парадокса незрелым юмором подобна стимулятору для флегматичного произвола страсти. Этот незрелый юмор настолько далек от того, чтобы быть религиозностью, что является эстетической рафинированностью, перескакивающей этическое.

То обстоятельство, что вере и христианско-религиозному предшествует юмор, между прочим показывает, какой невероятный размах экзистенции возможен вне христианства и, с другой стороны, какая жизненная всеисполненность является условием для того, чтобы по-настоящему принять христианство. Однако в наше время люди вовсе не экзистируют, и поэтому совершенно в порядке вещей, что каждый является христианином, как говорится, без всяких околичностей. Человек становится христианином, будучи еще ребенком, — это может быть прекрасно и выражать самые благие намерения со стороны родителей-христиан, но смехотворно, если тот, кого это касается, полагает, что дело таким образом решено. Глупые пасторы и в самом деле совершенно прямо апеллируют к тому буквально понимаемому ими месту в Библии, где говорится, что никто не войдет в Царство Божие, если он не входит в него как маленький ребенок [312]. Да, что за излюбленнейшей вещью может стать христианство с помощью ребячливости таких пасторов! Так и апостолы ведь подлежали бы исключению, потому что мне неизвестно, чтобы они входили как маленькие дети. Сказать самому зрелому духу: что ж, мой друг, если ты увидишь, что ты снова